А Родя из Европии другим приезжает – вдумчивым, спокойным, разумным. Если в своей правоте уверен – то может быть стропотным и настойчивым. И без устали талдычит, что надо войны прекращать, а начинать науками и ремёслами заниматься, деньги на ум, а не на убойства тратить, не то отстанем зело, не догнать будет, мир шевелится, новые земли и науки осваивает, а мы-де всё вековые споры с диким татаровьём решаем да репы чешем, как бы на завтрак денежкой глаза протереть, обед от пирога с казённой начинкой отожрать, на ужин чью-нибудь взятку проглотить и довольным спать пойти!
И за державу Биркин, не в пример беспутному Шишу, явно душой болеет – недавно чуть не со слезами жаловался, что наук у нас нет, ибо церковь не разрешает, унять бы церковников, они и уму препятствуют, и из казны лучшие куски лямзят: «И вообще, государь, зрится мне, что Московия – как корабль, коий движется на скалы, а мы на палубе решаем, как замазать ржавчину, чем заменить дырявые паруса. Всё менять надо!»
Легко ему говорить – меняй, трать на мир! И рады бы, да как от войны отстать, когда недруг со всех сторон наползает? Буде Русь со всех сторон водой окружена, как Англия, можно было бы никого к себе не пускать и спокойно на острове науками заниматься. А тут? Что ни день – новая худость, пакость, напасть. Там татарву прорвало, здесь поляк копошится, литовец морду кажет, швед на севере зубы скалит, султан на юге зверствует, степная и луговая черемиса козни строит, в басурманство целыми аулами переходя. Наглые черкесы вообще грозят к Персиде отойти, если им ясак не платить!
Про Казань и Астрахань и речи нет – оставшиеся там татары того и ждут, чтоб к Гиреям перебежать. Только дай им поблажку – тотчас к крымчакам перетянутся. Ещё бы – родная кровь, из одного гнезда с Алтая все их татарские и турские ильхамы вылетели. Или, того хуже, Астрахань через Гирканское море с Персидой стакнётся и под её ложное крыло отлетит. Что тогда? Перс у нас в брюхе сидеть будет?! Если не ты врагов одолеешь – то они тебя сожрут! Так создан сей мир, и не нам с Богом препираться!
Или вот – кое-какие безумные дьяки кричат: «Зачем нужна нам эта снежная пустыня, страна Шибир? Сколь на её захвате людей полегло, а сколь ещё будет? Сколько денег на её удержание уходит, сил, воинов, кошта?»
А затем нужна нам Шибир, безмозглое вы дурачьё, что вокруг Новгорода белка кончилась, соль из Вычегды вычерпана, в лесах мелкий зверь повыбит, пчёлы от пожарных гарей на восток ушли, мы же, кроме меховой рухляди, мёда и пеньки, ничего продавать не умеем! А в Шибире – и соболь, и песец, и кедр, и серебро, и золото, и камни-самоцветы! Через Шибир до злой Америки дойдём, их золотишком и помодорен попотчуемся – чем плохо?
При мысли об Америке отставил еду, откинул одеяло и принялся ощупывать елдан, с отвращением вспоминая, что ночью – то ли во сне, то ли наяву – кроль Кругляш вылизывал ему язву, отчего становилось легко и весело. Ощупал елдан – да, болона как будто спа́ла… И гнойное сочиво не так обильно точится…
Ангел-кроль послан вылечить? Бог наказует, мордой в грязь кидает, но и милует, прощает, помощников подсылает, за шиворот из праха вздымает, дальше идти веля. Не то странно, что человек рухает, а то, что восстаёт!
Крикнул Прошке умываться – и пусть рясу готовит, на что Прошка вдруг стал ворчать, что государю в выношенных рясах таскаться не пристало, пора и царское на себя надевать, как того сан требует.
Осадил его:
– Молчи, дурачина! Я ж не в азяме мужицком! В рясе – сподручней, вольготней. Поносил я царские вериги, хватит, спина болит! Деда Ивана парадная одёжа в пуд выходила – столько золота, серебра и каменьев было на ней нашито. А батюшка Василий? Его выходная шуба с кафтаном не меньше на полтора пуда тянула. И что? Крестец у батюшки скукожился, еле ступать мог, падал. Если б от ножного нарыва не умер, то от крестца б преставился. И деда Ивана на старости лет в креслах носили…
После мытья прилёг на ковре среди расшитых подушек и длинных, удобных под локти мутак из царьградского приданого бабушки Софьюшки. Отхлебнул урды, крикнул:
– Родя, входи!
Биркин под шубой был в немецком платье, бородка подстрижена, лицо ровно, глаза безмятежны. В чистых малых руках со скромными двумя колечками сума.
Заинтересованно пощупал камзол:
– Что за ткань? Дивно! Аксамит, нет?
Родя, сдержанно улыбаясь, объяснил:
– Это, государь, новая ткань, в Англии изобретена, буравчатый вельвет называется. Мастер Джон Тайс выдумал и патентное письмо на него получил. Сия ткань – разная: с малыми бороздками, с большими, в поперечину, в ёлочку. По-аглицки
Завистливо вздохнул:
– И где берёшь такое? Бриты подарили? Ты их язык понимаешь? Жаль… Ну, говори, что про дыры нарыл. Кто супостаты?
Биркин опустился на ковёр:
– Все бабы, к белью причастные, открещиваются и большие глаза делают, когда я им проторочи показывал. Я был и у царицы, и у княгини, и в портомойне.
