Это не удивило. Знамо, открещиваются – кто ж своей волей своё ведунство и колдовство признает? А если поискать поглубже, пошире? Инквизисты ведьм вон как только не выясняют! Бросают в воду: потонула – значит, простая баба. Всплыла – ведьма, тащи её, мокрую, на костёр, лучше чадить будет! Или со скалы кинут: полетит – невиновна, разобьётся – ведьма. Или в комнату с зеркальными стенами загонят – ведьма через пару дней своим ходом с ума сходит и всё выкладывает.
– Возьми «Хексенхаммер»[145], почитай, там все их уловки прописаны. Я с Бомелием не одну ночь сию почтенную книгу постигал.
Биркин на это заметил: не мог же он топить царицу или княгиню Марью Борисовну? А инквизиция – это глупое зверство и поповское самоуправство, и более ничего. Вытащил из сумы злополучное дырявое бельё, положил на тавлу:
– Я начал с большого конца. Опросил царицу, когда она проторочи в первый раз заметила. Ответила: «При перекладке белья из сундука в рундук». – «А когда бельё в сундук клали – дырки были?» – «Не знаю, – говорит, – не видела». Засим спросил княгиню Марью Борисовну, что бельё гладит. Та твёрдо показала: бельё к ней целым пришло и целым ушло. Далее был в портомойне, говорил с одной…
Прервал его с некоторой тревогой:
– Как зовут? Не Еленка?
– Нет, Анисья, их главная. Она говорит, что да, бельё тёрли, отбивали, сушили, но божится, что бельё без изъяну на глажку ушло. А с самого начала рубашонки эти кроила и шила рукодельница Арина, да её опросить не удалось, ибо внезапно усопла в прошлом месяце, хотя и была молода.
Это насторожило:
– Вот! Вот! Как так: молода-здорова – и вдруг усопла? С чего бы это? Нет ли тут закавыки? – но Биркин спокойно ответил, что, возможно, просто совпадение, что швея усопла сама по себе, без касательства к дыркам, ибо швеи часто колют себя при работе иглами или чем другим острым, отчего вскакивают нарывы, язвы, даже антонов огонь.
Недоверчиво покачал головой: «И то верно. Хоть и странно!»
Биркин вытащил из сумы лист.
– Вот, я у царицы роспись всей её сундучной рухляди забрал, на всякий случай… Читать? «Сундук кипарисной, окован белым железом: 2 сорочки женские, тафта жёлта, 5 сорочек тафты белой и червчатой, 2 сорочки дорогие, у одной рукава низаны жемчугом, а у другой шиты золотом; 8 поясков верхних и нижних шелковых; 3 сорочки полотняных; 3 рушника с золотом кисейных; утиральников белых 10 штук, 14 ширинок, шиты золотом и серебром, с кистями; 6 распашонок полотняных; 3 сорочки нарядных полотняных гладких, нашивка, пояски червчатые с золотом…»
Прервал Биркина:
– Стой! У кого были ключи от детского сундука?
– У царицы. Говорит, с собой носит всегда.
Насмешливо скорчил лицо:
– Да? С собой носит? А когда моется или на помойном ушате сидит? Да и повторить ключи – проще простого: на воск положи, вдави, дай ключарю – он тебе за алтын что хочешь смастерит! – сам думая, что надо у Шлосера спросить, не заказывал ли ему кто ключей.
Выходит, дырки видела только царица Анюша. Что же теперь делать? За эти дырки Анюшу на костёр возводить и пыткой жечь надо! Сего дня дырки для дочери, а завтра – яд в питьё, отраву в яства мужа! Нет, надо её в монастырь отослать!
Но признавать открыто, что царица – колдунья и ворожея, ни перед Биркиным, ни перед кем другим негоже. Поэтому веско сказал:
– Всё на Бомелии сходится. Сам посуди – не будет же мать, в муках рожавшая, свою дщерь травить и гнобить? Зачем? Значит, проклятый маг сделал! Ты был у него? Опрашивал? Его сторожат?
– Да, государь, тройка стрельцов вкруг дома ходит. А он сидит возле печи, как сыч нахохлен, слуга на лысине уксусные примочки меняет. Клянётся и хнычет, что ничего не знает: пришла-де царица, что-то принесла под подолом, он даже не успел толком разглядеть, что это, как царь налетел, избил безвинно до смерти!
Но уже решив, что делать с женой, он упрямо повторил:
– Оба виновны! Царица уже в том повинна, что скрыла такое важное дело от мужа. Не к мужу пришла, а к колдуну направилась, тем самым неуважение к мужу проявив. Что будет, если жена по разным мужикам за советами бегать начнёт? Они ей такого насоветуют, что всю жизнь чужих детей нянчить будешь, рогат и унижен. Нет, это грех непослушания, да немалый! А старого ли́са пока не трогать – пусть сидит у себя в закуте до времени как приманка – авось какой-нибудь злой дух и клюнет, сунется в гости…
А Биркин понял: царь уже знает, что ему делать и кто виноват. Только повёл бровью на бельё:
– С этим – что? Выкинуть? Сжечь?
Вдруг пришла счастливая мысль:
– А зачем? Вот кролю подстилу сделать! Ангел любую порчу снимет. Раздерём в клочки! Держи!
И, вставляя пальцы в дырки, принялись яростно рвать распашонки, после чего Биркин отнёс обрывки в угол, бережно приподнял кроля, не думавшего прерывать свой безмятежный сон, подсунул под него весь ворох. Кроль утоп в материи, был едва виден и вдруг громко, по-кошачьи, заурчал.
Сразу успокоился, приняв урчанье за добрый знак и думая: хорошо, что вовремя заметили проторочи, ни одной из дыравчатых рубашонок на дочь не успели надеть, а это главное! Хлопнул рукой по доске:
