– Терпеть не могу всякую паршивую живность – вся зараза от неё! У себя в Избе всех котов передушил по твоему приказу. Лучше уж мыши, чем коты! Ты ж велел весь бродячий люд и скот разогнать? Вот я и разогнал.
– Ты известный разгонщик! Тебе власть дай – ты пол-Москвы в распыл да в распил пустишь – ведь ты в смирительной рубашке родился! – пошутил.
Клоп посмотрел мимо:
– А что? Разве не заслуживают? Я-то в Избе сижу, знаю, кто на что горазд!
Ухватился за эти слова:
– Вот! Вот! Сам знаешь, а мне не говоришь!
– Как не говорю? Всё говорю. Только чего раньше времени вылезать, пока не проверено достоверно?
Искоса взглянул на Клопа:
– Ну и много напроверял?
Тот серьёзно кивнул:
– Многонько. Утайки, схроны, сговоры – всё мне известно. Людишки друг на дружку доносить бегают так рьяно, что на лестнице лбами сшибаются!
– А кого привёз? Стёпку, говорят?
Клоп пробежался глазами по углам и потолку – был косоват на левый глаз: на допросе беглый вор, расковав тайком кандалы, ударил ими Клопа по виску – не убил, но глаз с тех пор красен и скошен набок:
– Такое дело… Юрод Стёпка стрельца удушил. Того к нему в камору занесли, на излечение. Ждут и ждут, а оттуда – ничего, только какие-то пыхтелки долетают… А вошли – обомлели: стрелец бездыхан лежит, а юрод ему шею давит и кричит: «Хочу – милую, хочу – браню, хочу – ласкаю, хочу – хороню! Мне, царю-человекодавке, дозволено людей душить!» Отняли, а стрелец уже не жив… Взял я юрода в железа и к тебе привёз, зная твоё к нему расположение, не то б на месте порешил эту гадину вшивую, паршивую! А с ним заодно и всех нищебродов и попрошаек собрать да сжечь! Слишком много их развелось на Москве, проходу нет, пользы никакой, одни болезни!
Погрозил ему чётками:
– Но-но! Я не Влад Дракул, чтобы юродов жечь! И не царь Ирод! От тюрьмы да сумы никто не заречён, – добавил туманно, искоса на Клопа поглядывая. – Чьё царство Божие? Блаженных, забыл? Кто стрелец убитый?
Клоп кивнул:
– Ну, и я о том же: пора отправить всю шушель в царство Божие поскорее, чтоб в миру под ногами не путалась. Добр ты стал излишне, государь! А убитый стрелец был Пров Глухой-Заглушка.
– Знаю. Вся его родня под мой карающий нож попала, он один остался.
Клоп нагло ухмыльнулся во всю бороду:
– Ну, значица, и нет уже никого в том поганом Глухом гнезде! Очищено! Юрод за тебя нужный труд сделал.
На это строго и пронзительно, без отрыва, как учил дядька Михайло и чего Клоп боялся с детства, вперил в дьяка свои непроницаемые зраки, выедая взглядом сыскаря и чеканя при этом:
– Я дал зарок – кровью руки не багрить, не христианское это дело!
Клоп смущённо кивнул, но не удержался:
– Вспомнил, однако! Ты и раньше не особо пачкался, всё больше советы давал.
На это не ответил: прежде надо выведать, что на Москве творится.
– Ходишь к государю Семиону?
Клоп с презрением поморщился:
– Хожу. Только он, по-моему, в делах государских ничегошеньки не смыслит. Да и какой он царь? Полуцарь, четвертьцарь, да и вообще не царь, а так, князишко татарский, выкрещенец! Ему важные бумаги несёшь – а он идёт завтрак вкушать! Придёшь через время – а он на обед плывёт, оравой бездельцев окружён! Придёшь в темень – а он уже, отужинав, почивать изволит, балагуры на ночь сказки бают, а полуголые девки пятки ему чешут и елдан сосут! Это дело?
Властным взмахом остановил, сказав, что вокруг Семиона есть люди, кто делами ворочает, там верные головы оставлены: окольничий Васята Зюзин за порядком следит, Афанасий Нагой, из Крыма выкупленный, Посольским приказом зело хорошо заведует, Деменша Черемисинов – главным казначеем, копейки не стырит, а Безнин Мишутко каждый божий день отчёты пишет.
Клоп недовольно сощурился:
– Да кто они такие, эти дьяки и бояре? Все из бывших. Клейма ставить негде! Опришню разогнал, а верховодов оставил, да ещё в Думу определил! Ой, не доведёт сие до добра! Сменить бы их всех под корень! Сам приказал – слово «опришня» впредь забыть, запечатать, и сам же их главных заводил и заторщиков холишь?!
Хлопнул чётками по своей раскрытой ладони:
– А ты и не говори! Говори – государев дворовой люд, государев двор… Если их всех сменить – с кем останусь? Кто полки водить будет, воевать? Ополчение собирать, крепости держать, порядок в войсках блюсти? Ты? Или, может, Третьяк с Арапышевым, заплечных дел костоправы?
Клоп насупился:
– Вернуться бы тебе, государь, на Москву не мешкая! Без тебя озорует народ, боярство распоясано, купцы ясак худо платят, берегутся, не ведая, где царь и чего завтра ждать. Своеволие цветёт. Улицу от Никольских ворот до Троицкого подворья должны были замостить к зиме, наполовину сделали, а дальше бросили. Гостиная сотня на Суконную кивает – её, мол, дело дальше мостить, там ткацких лавок больше, а Суконная отнекивается, на Гостиную сваливает. Не хватает твоего веского царского слова!
«Вернуться?» Поморщился – об этом не хотелось ни говорить, ни думать, как о чём-то тяжком, тёмном, ненужном, больном, обременительном, опасном.
