– А так – дал драпака, собака! Улизнул! Стражу в свою веру за несколько ночей обратил и на север утёк! Где-то на Соловках обретался, а потом, когда его допекать стало, в Литву перебежал и там на зело уродливой жидовке женился. Что с ним делать? Послать убийц туда, чтоб ему пасть замуровали? Да таких, как он, много шляется! Негоже христианину руки кровью обагрять. Кровь за слово? Нет, пусть его брешет, латынников смущает, лишь бы наш народ не мутил. А в Литве кому он нужен? – Махнул рукой.
Просунулся в дверь Шиш и с плохо скрытым волнением сообщил:
– Государь, явился Клоп… Князь Мошнин…
При этом имени Биркин, пробормотав: «О-о! Я пойду?» – и получив разрешительный кивок, подхватил суму, шубу и спешно покинул келью.
Шиш, усмехаясь на поспешный уход Биркина, сказал:
– Мошнин не один пожаловал – юрода в цепях привёз.
– Какого ещё юрода? Мне своих хватает!
– А Стёпку-голоходца, твоего любимца. Стёпка стрельца до смерти удушил.
Удивился гневно:
– Стрельца? Стёпка? Кого он удушить может, вы в своём уме? Кто приказал божьего человека без моего ведома в железа класть?
Шиш не знал, только краем уха слышал, как Клоп, из саней выгружаясь, сквозь зубы буркнул, что-де в Москве к Стёпке больного вершника на исцеление приволокли, а он его придушил, а до этого царя «человекодавкой» бесчестил. Ну, его и сволокли в Разбойную избу.
Недобро усмехнулся, отложив взятого на руки кроля:
– Придушил? Стёпка? Да гиль это степная всё! Он и мухи не обидит, какое там придушить, только орёт громко, крикастый! А человекодавка… Придавишь вас, как же!.. Смотри, как бы самому придавлену не оказаться! Скажи, чтоб не трогали, сам разберусь. А Клопа зови. Да пожрать Стёпке дать чего-нибудь, он всегда индо волк голоден. Ест и ест, а сам кожа да кости…
– Видно, червь его гложет… Слабо же умный, что с него возыметь, кроме дури? – важно заключил Шиш и зачастил по ступеням.
Пересев на постели, негодовал и плавился в душе: до чего неповиновение дошло – Стёпку в каземат волокут! Ведь знают, прекословцы проклятые, что мне Стёпка люб, – так нет же, нарочно, чтоб больно сделать, тащат юрода на живодёрню! Ну ничего, я с вами, оборотнями, разделаюсь! В лицо смотрят – лебезят, а за угол завернули – дерзить, поносить и обманничать! Да это под царя подкоп! Всем известно: царь благоволит юроду. Так нет же, тарань Стёпку в подвалы, как будто других мытарей мало! Да ежели все такими юродами были – то и жизнь была бы на земле тучна и блаженна, а не адово кромешна, как ныне, когда все друг друга пияют и гложут!
А как Стёпа лепо глаголет, когда в духе! Как умно и красиво! Правда, юрод иногда переходил на древнее наречие, коим Библия писана, но царь понимал, благо Мисаил Сукин учил его читать по такой, старинной, Библии.
Вникал в Стёпины речения, а некоторые учил наизусть и тихо напевал дочери, когда приходил её баюкать:
– Всемогущий, непостижимый, в Троице славимый Бог искони сотвори небо и землю и вся на ней. И насади рай и жителя в нём созда, перваго человека Адама. И вложа в него сон глубок, выня у него ребро, сотвори ему жену, прабабу нашу Евву. Созда же их Бог яко ангелы, всякаго тления непричастны… – Дочь смотрела в потолок, но ему казалось, что она внимает его словам, и радовался, думая, что святые слова плохого сотворить не могут, помогут. – И позавиде сатана житию их. Сотворена бысть змия в рай. Лукавый сатана в змию вселися и обвився округ древа. Евва же вкуси от древа… – сам Стёпка в этом месте всегда начинал плакать, лицо царапать, по спине и плечам цепью хлестать и вопить, что с тех пор, как Евва вкусила плод, человече превратился в прах и в прах уйдёт.
Прав божий человек! Что мы есть? Прах от праха! В земной жизни влачимся, аки черви многоножные, а умрём – бабочкой в горние выси взметнёмся ли?
Вот по лестнице – тяжёлые неторопливые шаги. Это Клоп. С ним надо ухо востро держать и глаза на затылок выкатить – и в детстве, и ныне, и присно! Прятать со стола всё, от греха подальше. И часы с шеи снять. И трубу-веселуху в сундук сунуть – целее будет. Кто знает, что этому костолому в голову вселится? Пока Малюта, светлая память, жив был, то Клопа окорачивал, а умер Малюта – и некому смирять и обуздывать!
Распахнул дверь перед низким и широким, с заросшим лбом и цепкими глазами человеком в длиннополой тёртой шубе с нагайкой за пазухой:
– Давненько не навещал! Входи! На пороге не стой!
Клоп, сунув нагайку поглубже, потянулся целовать царёву руку:
– Дел много, государь! – но царь сам обнял и поцеловал Клопа в бороду, ощущая грубый терпкий запах пота, лука, сырой шубы и не забывая пробежаться рукой вдоль боков – нет ли чего спрятанного? – что вызвало наглую ухмылку думного дьяка Разбойной избы.
В келье Клоп мельком, по-звериному, огляделся, сел на лавку, предварительно сошвырнув с неё вякнувшего дремотного Кругляша.
– Это ты чего? Это мой ангел – а ты его пихаешь? – Недовольно схватив с пола зверька, сел напротив Клопа и раскрыл крылышки на спине кроля. – Видал?
Но Клопу это было не занимательно:
