– А так! Греховодник под колоколом сидит, а палач бьёт и бьёт по колоколу молотом, пока от непомерного звона череповина у грешника не лопнет и мозги не брызнут! – но вновь унял себя.
Угрь от страха встрепенулся, зачастил:
– Всё скажу как на духу… Я зело до баб охотчив: как красивую девку увижу – тут же на неё блудным смаком наливаюсь, внутрях всё трепетом идёт, ялда в портках растёт, ни ходить, ни сидеть не даёт, пока молофью не спущу. И так – до трёх разов на дню, а на торжке, толкучке, игрищах, сборищах, где бабья много, – и того более, заливаюсь!
Это развлекло:
– Невелик грех. Ты же никому плохого не делаешь? Грех – то, от чего другим плохо, а ты кому мешаешь?
Вдруг Кругляш бочком подобрался к обрывкам листа, тщательно обнюхал их дрожащим розовым носишкой и начал лапой, по-кошачьи, быстро и цепливо сгребать их вместе. И скоро лист оказался собран! Вновь возникло лицо, только прибавилось несколько трещин-морщин от разрывов. Сделав это, кроль отполз в свой угол, улёгся мордой к стене, поурчал что-то недовольно и затих.
Угрь, боясь коснуться сложенных обрывков, поражённо вымолвил:
– Что это, государь?
– Великое чудо! – прошептал смятенно, не зная, как это понимать, но ощущая тут некий знак: не следовало рвать своё лицо, хотя бы и на бумаге, малёвщик не виноват, что рожа стара, что морщины наползли, что у фрягов всё есть, а у нас ничего, что чужими подачными крохами питаемся. – Надо этот лист в раму всунуть, в церкви освятить!
Угрь пообещал:
– Сделаю. Рыбьим клеем или прозрачным казеином склею! – и стал бережно собирать обрывки, с опаской краем глаза следя за кролем – тот как ни в чём не бывало лежал спиной к людям, то ли спал, то ли притворялся.
Украдкой вытащив из тряпицы ещё одну горошину опиумного зелья, закинул её в рот и запил холодным настоем. И волнение улеглось, на душе расцвела горячая сирень, вернулся к разговору:
– Ну а твой дрочливый грех небольшой. Отцы церкви даже советуют рукоблужданию не противиться, чтобы иноки от похоти не перепухали, как клопы, тяжёлой кровью. Ещё Василий Великий рёк: если вся сила на борьбу с бесями уйдёт – что для Бога останется? Этого-то и надо нечистой силе – человека с хорошего на плохое совлекать, обессиливать! Не лучше ли дать бесям сразу, что они желают, и освободиться от пут? Пусть они твоё семя хватают и своей дорогой идут, а ты – своей. А? Как думаешь? Не лучше ли с бесями мир заключить, чем войну вести? – говорил вкрадчиво, исподволь наблюдая за рисовщиком.
Тот, не будь глупец, старательно качал головой:
– Нет, нет, не лучше! Никогда не дружился с бесями, нет, не было такого!
– А зря не дружился! Мой духовник, когда я ему на исповедях жаловался на любострастие и рукоблудие, кое в паху жжёт, а голову в обиталище похоти превращает, говаривал: «Это тебя беси гложут – бабу со всех сторон, как куклу ребёнку, показывают, совращают, ибо всякий вид бабы греховен, даже если она сама примерна и смирна. Баба тлетворно греховна одним своим видом – что блудница, что монашка. Она не хочет, да губит, топит человека в похоти, как праматерь наша Евва, искуса не сумевшая превозмочь!»
Угрь отмахивался со страхом:
– Чур меня! Чего я буду с бесями хороводить? Мне и так хорошо!
Расплываясь в озерце блаженной неги от ханского зелья, примиряюще махнул рукой:
– Да разве ты виновен, что баба одним своим видом вредоносна? Басурмане не дураки, что своих баб хламидами завешивают, чтоб смущения в народе меньше было. Да что там говорить! Среди всего женского народа чиста и непорочна только одна – Богородица, Пресвятая Дева Мария! – Перекрестился. – А все остальные – грешны, грязны, пошлы и беспросветны. И лучшая из них змея, не нами сказано!
Тут Угорь возразил:
– А Евва? Она разве не святая?
– Кто, Евва святая? Да ты спятил ли? Евва – первая и главная грешница и прелюбодеица! – вспылил, напомнив, что о праматери Евве в Библии только два слова сказано: была, дескать, из Адамова ребра сотворена жена и вместо благодарности тут же отдалась змею, чем обрекла род человечий на вечные муки работы и детородства. Вот и все её заслуги! А как Евва жила на земле, что делала, где похоронена – даже неведомо: то ли в Сарацинии, в аравийских песках её могила, то ли в Индии, под пальмовым древом. Да какая разница? Для Бога Евва умерла в миг своего грехопадения! Она и в раю, и на земле была грешна, да ещё как! Куда хуже, чем в раю! Ведь она стала жить со своим сыном Каином, чтоб человечий род не пресёкся! Как так?.. А вот так! Тогда ведь на земле не было других баб, кроме Еввы! А Евва родила трёх сыновей – и всё! На ком же тогда её сын Каин женился? А? Он, к слову примолвить, был сыном Еввы, но вовсе не от Адама, а от змея, хотя это ничего не меняет: матери с сыном жить в похоти никак не гоже!
Угрь угодливо поддакнул:
– Да ещё с полузмеем! Содомия звериная выходит!
Согласен был:
– Так-то оно получается! Ладно. Говори, в чём ещё грешен? Крал? Воровал?
Угрь склонил нечёсаную голову:
– Бывало, государь… Снедь, хлебово, хрумку… От голода…
Кивнул:
