– Как это – тараканов в печень? – с весёлым интересом спросил Угрь, складывая свои пожитки, но, услышав в ответ: «А очень просто: в боку дырку пробью и туда тараканов напущу!» – сразу присмирело замолк, как бы в первый раз осознав, что царь, в отличие от всех других людей на свете, любые и лю́бые ему угрозы может перевести в дело.
Как следует укутавшись в длиннополый затёртый тулуп (предпочитал старое, разношенное, а новое надевал для приёмов и выходов, с охами и ахами), выбрав шапку потеплее и заставив Прошку сожрать клопа, пойманного на постелях (хотя слуга и клялся, что клоп сполз с грязного рисовщика, пусть тот и жрёт), отправился из кельи и дал стрельцам снести себя по крутым ступенькам.
Снег лежит по двору, на крышах, куполах, озаряет блёстким светом божий мир. Всё бело, чисто, непорочно, девственно. Да, всё в иных землях есть – а такой снеговой красоты нету! Снег и мороз всё чистят! Воистину летом Русь красна от грехов, а зимою бела от покаяния, под снежным покровом душу свою зализывает. Спасибо, Господи, и за лето, и за зиму, и за всяческую Твою благодать к нам, ничтожным!
Чёрными пятнами – вороны на Распятской колокольне и робкие богомольцы у церкви, хоть был приказ нищебродов и христарадин в крепость не пускать. Старый Власий шаркает лопатой по ступеням крыльца:
– Только счищу – опятки нагрянет. День да ночь – время прочь!
– А чего дивиться – осень, грудень, пора! Скоро Михайлов день. Снегу радоваться надо, а ты всё попёрдываешь, – шикнул на старика, думая, что в наступающий праздный день в честь архангела Михаила следует обязательно помириться с домашними, хотя осталось от родни – всего ничего: бака Ака и слабосильный – ни жив ни мёртв – князь Иван при ней. Из Москвы сын Феодор с невестой Иринькой Годуновой прибудет. На Ириньку посмотреть – всегда глазу отрада: губки сердечком, щёчки румяны! Правильно сделал, что взял её с братом, двух сирот, к себе на воспитание, – много утех доставили… Да и женой она будет Феодору нужной, он сам маламзя и богомольник, а она нрава крутого. Если когда к Феодору престол перейдёт – авось она вывезет. Их свадьба – дело уже почти решённое, хотя Феодор и брыкается, в монастырь вместо брачного ложа просится. Ничего, Иринька его образумит, к ложу приохотит! Если что – и мы поможем, по-отечески…
– Эй, Угрь! Где ты? Не помёрз? Сойти помоги! – Стал оглядываться с крыльца, боясь скользких ступеней, придерживая шапку и чутко вдыхая холодный воздух.
– Я тут! – Рисовщик, бренча заплечным скарбом, подбежал наперегонки со стрельцом, помог спуститься под ворчание Власия, чтоб ноги осторожно на ступени клали, не топотали зело – как бы не оступиться на ледяной корке:
– Её чисть – а она растёт, как оглашенная!
Дрожливо держась за перила и за плечо Угря, не поленился ответить Власию:
– Короста сия яко грехи наши: их замаливаешь, а они опять нарастают адской бронёй. Лёд хоть сбить можно, а с грехами куда? С ними в рай пропуск не получить! – на что Власий, откладывая лопату и вытаскивая из-под крыльца ручной скребок для льда, ответил:
– А жарким покаянием их растопить – и всех делов! – что вызвало смех:
– Да уж! У иного грехов столько, что если их топить, то новый потоп взбеленить можно!
Не успели отойти, как, что-то вспомнив, крикнул стрельцам:
– Идите из моей кельи трубу принесите!
Стрельцы застыли в страхе:
– В твою? Как смеем? Кую трубу?
– Дозволь, я принесу? – вылез Угрь. – Я знаю. Волшебную.
– И пряников у Прошки захвати – к детям идём, порадовать надо!
Угрь сбегал. Принёс трубу-веселуху и пряников в чистой тряпице.
Распихал трубу и пряники по навесным корманцам в изнанке шубы:
– Как же к детям без гостинца?
Дорога в школу музыки вела мимо сарая. Сделал знак Угрю:
– А ну, сюда! Юрода нарисуй! Вдруг он завтра преставится – хоть парсуну буду с убогого голыша иметь! – и втолкнулся в хлипкую дверь сарая.
У юрода Стёпки гости – дурачок Балашка. Уплетают краюху, зачерпывая ломтями из миски что-то вроде студня. На земле расчерчены клетки, в каждой – мелочь: камушки, жук без лапок, куриная дужка, обледенелый клубок ниток, обломок кляпыша, дохлый мышонок. Тут же валяются хлебные кубики с точками.
– Бог в помощь, люди божии! – сказал, жестом успокаивая стражника: тот обомлел при виде царя так, что выпустил из руки бердыш, упавший с гулким бряком на мёрзлую землю.
Убогие, перестав жевать, настороженно, исподлобья уставились на пришлецов. Стёпка схватил миску со студнем и спрятал за тощую голую спину. Балашка стоял на коленях, упираясь непомерно длинными руками в землю. Шапка и зипун на нём были из тех, что ежегодно вместе со старым бельём и хилой обувкой жертвовались из царских запасов в остроги и монастыри.
Приказал Угрю рукой: «Рисуй их!» – а сам, сев на табурет, где до этого сидел стрелец, ласково спросил:
– Что играете? Клетки тут у вас, вижу. В чатурку наладились? Или в тавлу?
Стёпка что-то грубо рыкнул, а Балашка охотливо объяснил:
