– В ду́ши игра… Убьём – возьмём! – и, схватив цепкой лапой хлебные кубики, швырнул их: – Видал-миндал? Это – мне, это – Богу, – стал елозить чёрной мозолистой пятернёй по клеткам, тронул жука, камешки засунул за щеку. – А Стёпке – шиш!
Стёпка неодобрительно глядел из-под набрякших век и тихо, напряжённо урчал, как пёс, коий злится и трусит одновременно. Страшно было смотреть на голое посиневшее тело юрода, на лиловые нестриженые когти, красный нос, лохмы волос.
Постепенно урчание Стёпки перешло в различимые звуки, он с железным грохотом затряс цепями, зачастил скороговоркой что-то вроде «игре не мешай, пшёл своей дорогой, делай своё злое, нас не смущай».
– За что так опалился на меня, Стёпа? Какой уже день злобишься, а я тих стал, как агнец Божий! В монастырь собираюсь, Христовой пищи алчу, – с неудовольствием попытался усовестить юрода, но едва успел увернуться от дохлого мышонка, швырнутого с криком:
– Вот пища собаки всеядной! Пищи́, пищи́!
– Что ты, Стёпа! Успокой мятежный дух свой! – уже зло ответил, но пересилил себя, подобрал с клеточек куриную дужку, предложил юроду: – Давай в «бери и помни» играть! Ломай косточку, загадывай желание!
На это юрод, гремя цепью, закрутился на месте, как собака за хвостом, принялся в голос лаять.
Вздохнул. В сердцах кинул дужку на пол и приказал отвести Стёпку с глаз подальше в слободу, дать ему угол на базаре, но с цепи не спускать и записывать всё, что юродом будет говорено, хотя очень уж зол и привередлив стал в последнее время.
– Ещё и дохлятиной кидается! – добавил обиженно, по-детски. – Ничего, от святого можно… Стёпа в норове, пусть его… Ох, ногу отсидел! – и заковылял к выходу.
Пошли дальше.
Смущённый, обдумывал слова и злость юрода. Неспроста! Плохой знак! Бывало, Стёпка и раньше ярился на него, но не подолгу, а тут что-то затянулась опала блажного.
Угрь, желая развеселить, показал изображения юродов.
Это понравилось:
– Напиши число и где рисовано. Ну их, убогих! Никто не знает, что у них на уме. Изумки Божьи! У добрых людей мысли чрез сито разума процеживаются, а у юродов прямо из мозга на язык валятся и чрез рот наружу вылезают, как рыбы скользкие. Если убогого слушать – можно узнать, что народ думает, юрод ведь – людской бирюч.
Угрь сообщил, что в земле Брабант жил рисовщик Питер Бройгель, зело великий, у коего на парсунах разные рыбы друг дружку пожирают, одна из другой выпадая и в другую впадая точь-в-точь, как мысли людские.
Горестно покачал головой:
– Да? В Брабанте? А как мне сие увидеть? Где? Каким макаром? Ежели я в Брабант поеду, то недруги тут престол захватят. А в Европии все от страха передохнут: как же, Иван Кровопийца, Иван дер Шреклихе пожаловал собственной персоной, прячьте маленьких детей, он их с маслом кушать любит! Ох, Господи! И что это за му́ка – быть государем! Ничего нельзя: ни ехать, ни смотреть, ни по улицам походить, ни на баб поглядеть – а зело дородны, персясты, говорят, фряжьи бабы, особливо на севере. Вот тебе бабы не даются, а мне сами в руки лезут, но все так лживы, обманны, корыстны, хитры, подхалимны, жадны, что и смотреть на них тошно!
И со смешанным чувством вспомнил, как однажды свезли ему в Кремль со всех краёв тысячу самых смазливых девок на выбор. Когда столько бабья вместе узрел и унюхал, стало вдруг так отвратно на душе, что тут же всех разогнал, правда, каждой девке плат, шитый золотом, на прощанье подарил. И долго потом женский вид на дух переносить не мог.
Угрь важно согласился:
– Понимаю. Одна собака – хорошо, а стая – противно! А бабы!.. – И безнадёжно махнул рукой.
Он поправил треух, спадавший по черепу:
– Да, хитры, подлы… Да знаешь ли ты, что до Маконского собора попы всё решали: есть ли душа у баб, из Адамова ребра сотворённых, – ибо какая душа у кости? А если душа всё ж таки есть – то у всякой ли бабы или есть совсем уж бездушные? – с горечью вспомнил Евдокию Сабурову. – Да все мы грязны! Чиста только Богородица! Ну, и дети, да и то только до первой щетины, до первых месячных луновений!.. Увидишь сей миг моих певчих птенцов, им, слава Богу, ещё до крови и бороды далеко! – резко закруглил разговор, посохом толкая дверь школы пения.
В сенях ключарь Мосов натягивал струну на видавшую виды лютню, зажав пузатый бок меж колен, левой рукой удерживал гриф, а правой наворачивал на колышек блёсткую струну. Рядом на лавке – помятая чаша, по запаху с чем-то хмельным. Надкусанная сайка. Из-за двери – звуки и голоса.
– О, государь, здрав будь! – прямо с лавки, с лютней в руке, Мосов сполз на колени и уткнулся лбом в половицы; от него, увешанного ключами по поясу, шёл резкий запах железа.
Недовольно повёл носом, взял чашу, понюхал, приказал Угрю отпить:
– Ну-ка, что он хлобыщет?
– Сивогар, – ответил Угрь, с жадным храпом допивая из чаши и отколупывая от сайки.
Выхватил пустую чашу и шмякнул ею стоящего на коленях ключаря по голове:
– Ты с чего это вино в будний день? За тобой не водилось! И взят был в ключари за резвость и смекалку, коими твоя родня отличалась! А ты?!
