– Сдрочня? – угрожающе повторил, ковыряясь посохом в земле и поглядывая недоверчиво на клетку, где на боку лежал здоровенный, непомерно растолстевший пёс – мастиф Морозко с львиной гривой и телячьей мордой. Поминутно задирая ногу, пёс пытался лизать у себя в паху, но, не в силах дотянуться до красного отростка, был расстроен и угрюмо-виновато смотрел на людей потухшими глазами. – Какая же сдрочня, ежели он, бедненький, до елдана дотянуться не может? Вон, мучается. А? Грязь это – и всё!
– Чего это он? – встряла девочка Настя.
– Скнипа заела, – ответил ей Кузя.
Толкнув Угря, вполголоса пошутил:
– Твой дружок по несчастью! Рад будь, что длани имеешь, чтоб уд свой холить! – на что Угрь покраснел и смущённо полез за бумагой – рисовать гривастого пса.
В клети напротив возбуждённо метались вдоль решёток два светлых шакала. Тут же неустанно вертелась за своим хвостом, потявкивая, белая лиса, присланная Строгоновыми из страны Шибир.
– Лисы желты, а эта почему бела? Чекалки серы, а тут – пеги? – удивились дети.
– Эти зверушки с севера, где льды и снега, – объяснил. – Так удобнее среди сугробов от когтей и клыков хорониться. В наших лесах много чего есть: и снежная княжна рысь, и лесной дуролом лось, и домоседка-росомаха, и медведь густошкур… – а Угрь льстиво добавил:
– Велика наша земля: пустыни и снега, жары́ и морозы, люди и звери! Всем жить хорошо и привольно! – на что он хмыкнул, про себя подумав: быстро же малёвщик в строку петь наладился! Да все бродяги таковы: чтобы с голоду не сдохнуть, им надо к людям ластиться, примыкать, подпевать, лизоблюдничать, а царь ли это, купец, сторож или стрелец – всё едино!
Провёл посохом по прутьям, звонким, как бубен.
Дети принялись следом руками и ногами стучать по решёткам, отчего шакалы стали возбуждённо кидаться на прутья, а лиса трусцой побежала вдоль клетки. Угрь восторженно вглядывался во все глаза в эту чехарду. Келарь Савлук и Мишка Моклоков с почтением застыли позади, предпочитая держаться вне обзора царя.
– А почему они не жрут друг дружку? – спросил Кузя.
Наставительно выставил палец:
– А ты почему Настю не жрёшь? Вот и они так. Они друзьяки. Их сюда дитёнышами привезли, они выросли вместе – как же жрать? Зверь ведь тоже сердце имеет, бывает, и почище, чем у иного двуногого скота. Да если хотите знать – звери вовсе безгрешны, ибо нет у них разума, а всякий грех – от разума! Что зверям Бог внушает – то они и делают! – Воодушевился: – И царь, как зверь, должен следовать тому, что ему Всевышним внушаемо! Не сомневаться, переспрашивать или спорить, а исполнять что велено! И не правы говорящие, что сатана правит звериным в человеке, а Бог – ангельским. Наоборот всё! Бог сдерживает зверя в человеке, отчего ангел крепчает! Да, Пушок? – просунув руку, принялся гладить шакала – тот стал доверчиво тыкаться умной узкой льстивой мордой в царёвы пальцы.
Дети тоже полезли гладить «белую собачку». Лиса, взалкав ласки, прибилась к прутьям и начала тереться о них боками. Кузя потянулся дёрнуть её за хвост, отчего лиса, мгновенно извернувшись, клацнула в воздухе зубами, едва не цапнув обидчика.
– Куда, вертун? Зверей за хвост дёргать нельзя – они этого не любят. Злятся, боятся, могут хватануть. Зверям нельзя спину показывать. Им надо в глаза смотреть – тогда они послушны и покорны. Они Божий дух в глазах у человека видят – и смиряются, – принялся учить детвору. – Вам спину покажи – вы тоже крошками кидаться и гадить исподтишка станете. Что дети, что звери – одно!
– А это чего – дух? – спросил насупленно Кузя. – Когда я ветры пускаю, мамка кричит: «Ну и духу напустил, ирод!»
Усмехнулся:
– То другой дух… А тот дух, что у человека из глаз сочится, носом обонять не можно – он в человека при родах вселяется и до смерти в нём сидит, а потом прочь идёт, а человек умирает.
– Испустил дух! – поддакнул Угрь.
– А чего дух уходит? Куды? – не унимался смекалистый крепыш.
И надо отвечать! Не скажешь же, что все мудрецы мира ответ на этот вопрос денно и нощно ищут – найти не могут? Признался:
– А кто его знает? Он разрешения не спрашивает. Или время пришло. Или отозван был. Или обижен, наказать тебя хочет. Или скучно ему, устал сидеть, вот и ушёл, ибо дух дышит где хочет… Сия тайна великая есть. Никто её не знает. А кто знает, тех на земле нет: они от тленного своего житья предпосланы Небесному Царю на вечное бытьё!
Опять встрял Угрь, набрасывая на листе присмиревших шакалов (те стояли, уши торчком, бошки туда и сюда поворачивая):
– Дух уходит, ежели раны или болезни тела слишком тяжелы оказались. Вот дух и не вынес, ушёл.
На это возразил:
– А вот и нет! Раны, болезни – от тела, а дух бесплотен. Некоторые воины после страшных ран живы оставались, а мой батюшка от прыща на ноге скончался. Дух – от Бога! Бог его тебе даёт, от Себя отрывая, одалживает как бы, в наём, а после, когда время придёт, обратно отбирает, назад отзывает. Человек жив, пока в нём дух теплится!
– А богомазы меня учили наоборот: пока дух теплится – человек жив, а ушёл дух – и умер человек, – не унимался Угрь.
Раздумчиво ответил:
