– Говоришь, кошек рисовал? А у тебя какая кошка? Чёрная? – Стал напевать: – Почему ты чёрен, кот? Лазил ночью в дымоход! Почему сей миг ты бел? Из горшка сметанку ел! Почему ты серым стал? Пёс в пыли меня валял! Да какого же ты цвета? Я и сам не знаю это! – Мосов в такт позванивал ключами на поясе, а Голышев подыгрывал одним пальцем.
Вновь закрыл глаза, растворяясь в тепле алтайского зелья, идущем изнутри, сладостными наплывами.
…Ему мало лет, он торчит в душной горнице «для ученья». Жара, лето, под окнами дворовые мальцы гомонят и шебуршат. Вот-вот войдёт Мисаил Сукин, начнёт увещевать, стращать, заставлять его и брата Юрия укладывать грязные пальцы на страницы Библии, читать трудные слова… А так хочется во двор, где счастливчики играют в пятнашки с пришлыми татарчатами, где-то рыдает осёл, скрипят обода телег со снедью для кремлёвских кухонь… И кот Мурлыжка трётся в ногах… И бака Ака уже наверняка приготовила его любимое варенье из репы с изюмом – оно начинало вариться утром и до полудня, после чего тазы «на облиз» доставались ему и брату Юрию, хотя тот, бедненький, и языком шевельнуть не успевал, как он, Иван, всё слизывал! И матушка вернулась из церкви, зовёт к себе – поласкать, притормошить, в красивое нарядить… О, душистее её рук, слаще её упругих поцелуев, прекраснее её голоска-колокольца не было ничего на свете!
…Вдруг уловил тишину, приоткрыл веки. Угрь утихомирился – закончил рисовку. Дети его окружили, Голышев, привстав со своего места, заглядывал через их спины, охая:
– Зело искусно! Как живые!
Отодвинулся от печи:
– Ну и жара у тебя! А дайте мальцу и девахе, что постарше, бумагу – пусть намалюют, что в голову взбредёт, а мы поглядим! – хотел уже было встряхнуться, но куда там! – ханка не отпускала от горячей печи.
Остался сидеть, пытаясь выпутаться из вязкой и липкой паутины тёмных быстрых видений… Что это? Опять Мурлыжка в ногах трётся? Кшт отсюда, проклятый блохач!.. Нет, это не кот, а малец Кузя теребит его, тычет лист с какой-то странной татарской круглой ряхой с кошачьими усами, и девка Настя суётся показать свой домик с дымом.
Отстраняясь от печи, потрепал детей по щекам:
– Будете, мелюзга, постигать рисовку, как этот весёлый дядька. Голыш! У тебя камора возле ледника, куда раньше пустые коробы и ящики клались, пуста стоит? Холодновата? Ничего, на время. Ликописец и гербовщик Угрь Антипов жить будет там. Пока. С тобой и Мосовым столовничать, вам помогать в уборке и детей дважды в седмицу учить! А что надобно – листы, краски, лаки – выложить мне на перечень!
Угрь ухватился за эти слова:
– И мальбреты бы сбить! И дощечки для красок отшкурить! И каменные скультуры фряжские – бабы всякие, львы, борцы, богини древние…
Недоверчиво прервал:
– Что за скультуры? Чучелы?
Угрь важно объяснил:
– Ваяние. Скультура – от фряжского слова «культур»…
Отмахнулся:
– Да где я их тебе возьму? Незачем детям на такое смолоду смотреть! Видал я сих мраморовых баб! Послы из Тосканы привозили, так Собор проклял их как бесовское наваждение и велел в могилы закопать. А при пожаре эти скультуры в земле полопались. Да и к чему они?
Но Угрь не отставал:
– Детишки должны что-нибудь на листы переносить? Учиться как им?
Удивился:
– Что, мало вещей вокруг? Сам же говорил: всё, что есть, могу на бумагу перенести. Вот и переноси! Чаши, кубки, пряники, лютня, тихогром, Мосова морда – мало ли что? Вон сколько вещей на свете! Ты не зарывайся, голован! Благодари за то, что дают, не то велю глаза на суровую нитку зашить – иди малюй потом, что узришь во тьме! Скультуры ему мраморовые подавай, как же! – вскипел.
Угрь прикусил язык, стал униженно бормотать, что хотел как лучше, а так премного предоволен и преблагодарен, дай Бог великому государю счастливой земной жизни и вечной радости рая!
Встряхнулся, размял ноги и велел Насте и Кузе одеваться – в тиргартен пойдём зверушек смотреть. Это обрадовало детей: их туда не пускали, малы ещё, а с этим бородатым весёлым старикашкой, коего все в шутку царём и государём зовут, видно, пустят.
Вдруг Угрь напомнил:
– А труба волшебная, государь, детишек порадовать?
– Аха-ха, забыл, голова трухлявая! – Выволок трубу. – Глядите! Волшебная труба! Вундер-тубе!
Дети стали толкаться, отнимать друг у друга игрушку. Кузя, завладев трубой, впился в неё, а потом стремглав метнулся к бумаге и стал что-то быстро черкать.
Угрь заглянул, удивился:
– Гляди, государь, как ухватил узоры из трубы!
И правда, на листе у Кузи появились узоры, весьма похожие на те, что перекатывались в вундер-тубе.
Был умильно обрадован: «Всё, всё могут мои люди, хоть мал, хоть стар, только дай нам волю учиться! Нет, отнюдь не глупее других будем! Не хуже вашего Бройгеля и Еронима из Боша рисовать умеем!»
Привлёк к себе Кузю, потрепал по щеке, присовокупив монетку:
– Расти большой, не будь лапшой! Пой, рисуй, пиши, читай, иноземную речь и повадки постигай, учись – далеко пойдёшь, полезен будешь!
Кузя, буркнув: «Угу!» – стал пальцем запихивать монетку поглубже за щёку и пробубнил для полного счастья:
– Дай ещё пряничка!
