На прощание они с князем Абдул-Мехмет-беем выпили по братской чаше, при этом князю была обещана полная рука и покровительство в обмен на то, чтобы табасаранцы, взяв пример с черкесов, черемисов, кабардинцев и других, поменяли бы свой полумесяц на наш крест, без этого в Московию никак нельзя. Князь Абдул-Мехмет сразу согласился, шутя, что после этого он сможет наконец открыто пить вино и есть столь любимых им жареных молочных поросят, и тут же, под шумок, угодливо выпросил первый заём якобы на постройку церкви в Дербенте. Получив в два раза больше, пал ниц, предлагая себя первого на крещение. Но было не до него: на Москве ждали дела и молодая жена, тем более что и персидский владыка шах Тахмасп, узнав о приезде в Табасарань московского царя, прислал через море гонцов с недовольственным письмом: в его-де, шаханшаха, владения вторгаться без спроса запрещено, хотя бы и царям. С персюком сцепляться было не с руки – после Астрахани войска, уставшие и поредевшие, были на отдыхе.
– И что, окрестился князь? Церковь построил? – спросил недоверчиво Биркин.
Пришлось не соврать: свиноед и питуха Абдул-Мехметка так до сего дня не крещён бегает, нет и церкви в Дербенте.
– Да они, собаки, всегда так! Пока их кормишь, куски кидаешь – в руки смотрят, зад лижут и хвостом виляют, а не дашь – тут же насупятся, отвернутся, а то и рычать и скалиться начинают. Недаром говорят, что дед Иван любил повторять: «Кнутом своего достичь возможно всегда, а пряничком – только по праздничкам»!
Биркин ввернул с сомнением:
– А велика ли польза от выкрещенцев?
Уверенно кивнул:
– Да! Велика! Да! И даже куда больше, чем от крещёного! Выкрещенец новой вере и власти свои преданность и покорство показать хочет, а крещёный – что?.. Как родился, так и крестился! Он – как все, ему особо хвостом вилять и выслуживаться нечего. Но и выкрещенцев надо различать. Есть такие, кто прямо из варварского облика под Христа пришёл, а есть те, кто из другой веры перелез. Первые – лучше: были слепы – стали зрячи, и есть надежда, что прозреют взаправду и придут к Христу по сердцу, а не указке. А перелезшие из другой веры тем хуже, что были в своей вере, а потом по разным поводам поудобнее себе нашли. Раз на такое способны – значит, и Христа продадут, если им с кнутом в руках прикажут, или перекупят, или соблазнят чем-то, или по-иному, через бабу, угрозы или вымогательство, принудят. Раз предавши – не устанешь предавать! А предатель всем неприятен и куда опаснее врага! Недаром людишки говорят: лучше в гнилом болоте утопиться, чем с предателем сдружиться. А? Не так?
Биркин молчал – что говорить праправнуку выкрещенца из Орды хана Берке?
Да и Строгонов притих, додумывая: раз предок Строгоновых хан Бохадыр выехал из татар и веру сменил, значит он, Максим Строгонов, – потомок предателя, и ему настоящей веры никогда не будет? Как понять слова государя? И сказаны ли они в запале – или с далёким прицелом? Гонения на Строгоновых ещё в памяти: государь хоть и взял в своё время их владения в опришнину, оградив от разора, но после распри о разросшемся строгоновском войске забрал чуть ли не половину земель назад, особо в Пермии, а заодно перевешал там всех главных воевод, числом до дюжины, в назидание и упреждение: негоже с царём спорить, куда лучше исполнять и повиноваться!
Понимая, что происходит в душах его молодых состольцев и чувствуя от этого терпкую и острую усладу («Пусть не забывают, что все всё помнят! Крепче на крючке сидеть будут!»), подтвердил:
– Да, да, это так… Крепкой веры им не будет… А что?.. Разве не верно?.. Вот взять хотя бы тебя, Родя. Ты у кого, дорогой закадыка, лет семнадцать назад не только на свадьбе дру́жкой, но и в жизни близким дружко́м состоял? А? Забыл?
Биркин попытался глубоко вздохнуть и глаз не отводить, но и прямо в глаза государю не смотреть. Пожал принудно плечами:
– А у кого?
– А у того, Родя, кто потом моим смертным врагом оказался! Вот у кого! А? Забыл? Напомнить? У изменника Володьки Старицкого, что заговор против меня и престола прямо у моего смертного одра сплёл, думая, что я уже в мире ином, ничего не слышу! С этого и пошла опришня плясать! Не будь заговора – не было бы и опришни! Сами напросились!
Биркин решил не врать, говорить правду:
– Государь! Ведь тогда Старицкий и твоим лучшим другом и братом был, хоть и двоюродным. Почему бы не быть дружкой у такого лица? Да и я зело зелен был… Да… А Старицкий ведь ещё совсем недавно, лет восемь назад, у нас главным воеводой был…
Недовольно зыркнул на него:
