– Ну и что?.. Был… Был, да сплыл… Найдёшь не одного ты хвата, что за копейку выдаст брата!.. Откуда я знаю, может быть, он из своей удельной ссылки подучил тебя оморочить меня, отомстить, отравить: «Подсыпь, дескать, ему яду, пусть сдохнет!» А? Мне Васька Грязной и Малюта предъявили не только язычную молвку[188], но и ве́щные свидетельства того, что именно Володька Старицкий приказал повару Моляве отравить меня и дал для сего греховного дела яд в склянке: тут убойный яд, а тут, в кошеле, – деньги за убой царя, ровно тридцать сребреников, хе-хе, шуткари… Но ничего! Для продажной псины – кол из гнилой осины!
Прервался, велел заносить рыбное, но продолжил, не отвязываясь от Биркина и время от времени искоса поглядывая на Строгонова (у того на лице стояло пугливое недоумение – молодой купец почти ничего не понимал из говоримого, но сгущение туч ощущал всем телом):
– Думаешь, Родя, случайно Старицкий скоро сам от яда помер? Нет, это Божье наказание за иудин грех! Вот что это такое! Ты, Родя, ни при чём при их заговоре, не то был бы с тобой другой разговор, ибо друзей любят, а предателей губят! Но вот правда ли, что ты недавно в одном приказном месте кричать изволил, что Курбские-де – прямые потомки Рюрика, а Рюриковичи – кривые, побочные? А? Было такое?
Биркин, до этого решив в просвете страха, что пронесло со Старицким, понял, что угодил в ещё бо́льшую опасность. Растерянно ответил, силясь не отводить глаз, но с трудом выдерживая пристальность царя:
– Государь, я говорил, Курбские – потомки Рюрика по старшей линии, а Рюриковичи – по младшей… Ты же сам… Тогда… Помнишь…
Хлестнул чётками Биркина по голове:
– А вот не надо о том рассуждать, чего твоя башка понять не в силах! Кто ты таков, чтоб о величиях и царях рассуждать? Тебе что, нужно меня хаять? Или правду знать? Если хаять – то конец твой известен, погублю и не посмотрю, что люблю! Будешь нагишом воду из проруби в прорубь переливать! А если правду узнать надобно – то иди ко мне, спроси, а не с иноземцами нюхайся!.. Кто тебе лучше меня объяснит, кто по какой ветви идёт и кто на каком суку ныне висит-болтается?! Предателей – на осинушку, на самую вершинушку! Эйя! Эйя!
Биркин нашёл последние силы сказать:
– Правду, государь, знать хочу…
Не обратил на его лепет внимания:
– Ладно. Ветви – это цветочки. А вот и ягодки: одна говорливая птичка на хвосте принесла, что зело прыткий Родион Биркин, государский слуга, в одном почтенном собрании изъяснить не постеснялся, что государь-де не прав, говоря, что новгородское вече подлежало разгрому, ибо являло собой скопище смердов и безыменитых мужиков, а это-де не так, говорит тот наглый Биркин, в том вече не смерды, а старинные почтенные роды заседали, а Новгород-де вообще не мог принадлежать Москве никак и никогда, потому что когда он, Новгород, рос, цвёл и распускался, то никакой Москвы и в помине не было. А? Каково тебе мои спросные речи по вкусу пришлись? Отвечай!
Тут Биркин сник полностью: да, был такой разговор с нидерландским посланником, так ведь тоже правда! Кому не известно, что Новгород был всегда разгромляем за строптивость, а не из-за вечевых смердов?! Да и Рюрика пригласили править в Новгород, а не в Москву, коей ещё и в помине не было! Но что же делать? Что отвечать?
Помощь пришла оттуда же, откуда и опасность:
– Ты своим гоношистым умом объять не в силах, что главное не то, где кто прежде жил, а главное – кто издревле правил! А правили Новгородом из старины младшие Рюриковичи, как ты нас любезно окрестил, посему-то Новгород – мой! Ясно?! Младшие-то не хуже старших бывают! Давидка победил Голиафа и стал царём царей Давидом!
Полюбовавшись на белое лицо Биркина, на дрожь его рук, ощутив в полной мере то ни с чем не сравнимое удовольствие, что даёт властная игра с людьми, решил завершить урок:
– Да не сиди такой кислый! Я тебя, Родя, учу, чтоб ты языком, как помелом, не вертел, а ко мне шёл, ежели правду тебе узнать надобно. Людям правда не особо нужна, часто только вредит, но царям её знать обязательно. Царь без правды – что мужик без головы.
Слуги внесли карпа в сметане, заливную осетрину, копчёную белужину. Долили кубки, неслышно забрали со стола всё ненужное, смели крошки. Исчезли.
Едва пригубливая питьё, Биркин и Строгонов услышали, как царь, сказав: «Пейте, у меня квас хорош!» – вдруг запел визгливым высоким голосом:
– С моего кваску не бросишься в тоску! Этот квас затирался, когда белый свет начинался! Ай да квас! С медком, с ледком, с винной брагой! – И даже попытался что-то сплясать, не вставая с кресла, но посох заплутал в руках, ударил по ладони в перевязке – царь вскрикнул и оттолкнул посох зло, как живое существо.
Биркин, выйдя из ступора, ринулся на пол, поднять, протянул с колен:
– Изволь, государь, жезл. Упал.
Смущённо взял, уставился на Строгонова:
– Певун из меня сего дня плохой! Никудышный! Отведай! – Взял звено рыбы за плавник, заботливо поместил в мису к Строгонову. – Карп знатный! Карп родился из икры, жил, игрался и жирел, а теперь к тебе поспел!
