В ответ Биркин получил недоверчивое бормотание: «Сальда! Гасета! Банко! Чтоб я своё золото в чужие руки сдал?! Одурели!» – но смело продолжал, спеша втиснуть в просветы царского молчания главное, самое нужное, пока терпение государя не рухнет и топор его веского слова не обрубит твой жалкий лепет, а иногда и жизнь: – Фряги наловчились пересылать деньги, сколько душе угодно, совсем без риска. Да, да, без риска! Вместо монет весточку в нужное место в тамошний банко шлют, так и так, мол, податель сего герр Биркин такого-то числа, месяца, года сдал в наш банко в городе Аугсбург тысячу гросс-гольд-гульденов, посему выдайте ему в Майнце эту сумму разом или сколько попросит…
Это опять заставило качать головой, возражать:
– Как понимать сие? Есть такие раззявы, что золото в конторе оставляют? Вот дурачьё! Кто ж своё в чужих руках бросает? – Но семена того, что это дело может быть весьма удобным и прибыльным, если банко ясаком обложить и под свой надзор взять, уже запали в память.
Снаружи проскрипели две телеги.
Шлосер, копаясь в кухарне с сидром, стуча ковшом, спросил:
– Касутар, а проклят-ты камени, что ям лежат, куда?
– Их увезут, а ямы засыплют.
– Надо этого колотца тоже сып-пать…
Иронически хмыкнул:
– Какой умник! Кто ж виноват, что ещё не засыпан? Ты! Я тебе приказывал, а ты не сделал, вот Бог и наказал тебя отнятием ноги около этого колодца за неповиновение! – Переждав испуг на лице Шлосера, вкатившего на тележке кубки с сидром, умиротворённо успокоил: – Не бойся, засыплем колодец. И домишко колдунский спалим, – пообещал.
Послушал просительное нытьё Шлосера:
– Варум, зачем палим? Мне дай домичко, я веркштат[194] там сделать буд-ду! Цехе! Новый обделка, обойка! Никакой гайст[195] от госпот-тин Бомелиус не останет там! Аллес ной…[196] – принял от немца холодное питьё, оборвал:
– Не ной! Будет тебе кусок! Ну, Родя, говори, что на Москве творится.
Биркин, открывая плоский ящичек, признался:
– Беспокойно, государь! – При этих словах Шлосер с тихим стуком удалился, чтобы невзначай не услышать лишнего. – Без твоей длани всё расползается по швам! Народ ропщет. Семиона подставным царём называют, безмозглой куклой ругают, лают по-всякому без уважения, распоясались. В посадах неспокойно. И многие уже, не скрываясь, на торжках кричат, что ты убит, что в Александровке не царь, а подлог сидит, что нового царя избирать пора. И на границах нелегко. Лях войска стягивает, а Баторий всюду трезвонит, что, к власти придя, тут же на Московию наскочит и всё, что нам королём Августом отдано, назад отнимет.
Да, ежели Польшу вовремя не приструним, не укротим, не свяжем ей морду и лапы, нелегко нам будет. Если бы не ляхи – Ливония давно была бы наша. Из Польши идут наёмники, оружие, кошт, пороховой товар, деньги. Это не дохлая Ливония воюет, это Польша из-за её спины гадит, подтачивает и поджимает.
Отдулся, ворчливо буркнул:
– Пусть бы проклятые ляхи свои войска на юг увели, против османов, чем тут за непролазные болота и лесные чащобы с московским царём цапаться… А ведь Август склонялся к тому, чтобы отдаться полностью под мою крепкую руку… Жаль, преставился не вовремя…
– А на Москве, – Биркин со вздохом покопался в ящичке, вытащил бумагу. – А на Москве кто-то списки со сплетен царьградского ромейца Фотия по торжкам и посадам раскидывает.
Память мгновенно вынесла к услугам:
– Это какого же Фотия? Патриарха? Был один Фотий, «На нашествие россов» накарябал, но когда это было? Полтыщи лет назад! Про того Фотия ещё говорили, что он якобы вынес ризу Богородицы, смочил её в море – и буря вдруг разметала все галеры вражеские!
Биркин кивнул:
– Да, это тот Фотий. В том-то и дело, что писано давно, а пущено ныне опять в оборот. Кто-то не поленился, озаботился, вытащил, с грецкого на наше наречие перекатал сотню раз – листовки рукой писаны, не друканы – и в народ пустил нас позорить. Значит, кому-то это надо? Что из Фотия? А самый кусачий кусок…
– Читай!
Биркин промямлил:
– Надо ли? Даже неловко… – Но начал чтение листовки: – «Россы – народ неименитый, не считаемый ни за что, поставляемый наравне с рабами. Неизвестный, но получивший имя из-за похода против нас. Незначительный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства. Народ варварский, кочующий, имеющий только дерзость оружием, беспечный, неуправляемый, без военачальника. Толпой столь стремительно нахлынул, будто морская волна, на наши пределы и, будто полевой зверь, объел их, подобно саранче. Эта кара, обрушившаяся на нас по попущению…»
– Хватит, глупотень! Пусть про себя пишут и читают! – вырвал у Биркина лист, скомкал и бросил на пол (Шлосер тут же резво, палкой, укатил комок в кухарню с глаз долой, чтобы листовка, хоть и в комке, своим видом не ввергала царя во гнев, не то можно и схлопотать невзначай под горячую руку). – А поймали заторщиков, кто сию галиматью разносит, множит, раскидывает? Через них и на заводил выйти нужно!
Биркин опустил взгляд:
