– Пошли глядеть! – и, велев Биркину унести ларцы в келью, а взамен приволочь что-нибудь потеплее ему на двор надеть, стал не спеша доедать шаньгу, будто не слыша, как Биркин подтолкнул Строгонова плечом, и тот, скинув свою роскошную белоснежную шубу, встал на колени, протянул:
– Прими, государь, не побрезгуй! Знаю, со своего плеча не смею жаловать, грех великий, но, поверь, для тебя была сшита и на меня только потому накинута, чтобы ты лучше разглядел!
– О, хороша! Горностай! – Его словно облили изнутри ласковым елеем. – Отчего не взять? Ты ж перхоти или чесотке не подвержен?! Вон какой румяный да ладный! – Потрепал здоровой рукой пушистую щёку Строгонова, пробежавшись до уха и чувствуя, как зарделась эта упругая щека.
Потом подставил плечи и в накинутой шубе, громко стуча посохом, двинулся на крыльцо, приказав дверному стрельцу отдать Строгонову верхнюю одёжу, чтоб тот не помёрз на дворе, а от себя пообещал на праздник шубу из закромов:
– Ты же мой гость на Михаила-архангела?
– Как прикажешь, государь! – поклонился Строгонов.
– Так и приказываю! – И привлёк к себе Строгонова, обнял и приложился губами к щеке, не только получая удовольствие от горячей кожи, но и вынюхивая сущность человека. Запах был хорош: чист и свеж.
Вот сошли с крыльца: Шиш, царь, Биркин, Строгонов в стрелецком тулупе, три охранника с палашами. Откуда-то взявшийся келарь Савлук с ходу принялся шептать про коварную недостачу в оружейной казне, надысь им чутко выявленную, но был отогнан весомым тычком – не до тебя, сутяги, хавло заткни, уймись, не видишь – гости?!
Все бывшие во дворе при виде шествия быстро прятались кто куда, от греха подальше. Даже две чёрные псины под крепостной стеной поджали хвосты и затрусили прочь без оглядки.
Возле колодца земля в двух местах отрыта, из ям видны обломки плиты. Землекопный мужик в поганом тулупе стоял рядом с обломком в третьей яме и выкидывал из неё последнюю землю. Вкруговую – стрельцы.
Движением руки отогнал всех от ям, потрогал посохом угол обломка.
– Ты Карп? У тебя сын в школе пения, Кузя? Вот! – Потряс перевязанной рукой. – Вот, Карп, я давеча твоего сына Кузю из пасти тигровой, жизнью рискуя, спас, для меня жизнь последнего холопа ценнее моей! А ты, иудомордый, хотел меня в землю закопать?!
Карп в яме кинулся с кряком на колени:
– Да кого!.. Я?.. Ни в жисть… Да ничего! Что ты, что ты, великий государь! И в мыслях не было! Вот, землю ем – не было! – И запихнул в рот горсть земли.
– Выплюнь, говори!
Карп украдкой выплюнул землю, но с колен не встал:
– Пришли от твоего лекаря, Елисейки Бомелия, сказали – подмога нужна, ямы выкопать. Ну, я – что? Я этим живу, как крот в земле, Бог такой судьбиной угораздил.
– Не ропщи, грех! Зато сына дал хорошего, даже завидно! – назидательно прервал его, про себя решая, что этот Карп вряд ли в чём может быть замешан – слишком уж прост и болванист, зачем он Бомелию, кроме как ямы рыть? – А ну, поведай, как вы эти гадости, – обвёл посохом вокруг, – творили?
Карп шмыгнул носом. За ним, ближе к ночи, приехали в слободу дохтур Елисейка и его чернявый слуга, на куницу похож. Взяли с собой в крепость, в телеге под попоной спрятав, подвели сюда, к обломкам. Камни были вервием обнесены, поодаль сидел охранный стрелец. Лекарь Елисейка отошёл, поговорил со стрельцом малость – видать, угостил его сивогаром, отчего тот сразу свалился в сон, а он, Карп, с чернявым слугой в две лопаты быстро выкопали ямы, куда кольями скатили обломки и зарыли их.
– Не дай вам Бог такого сивогару хлебнуть! Колдун его летучим ядом усыпил! – сказал, снижая голос, Строгонову и Биркину. – Сухой яд в рыбий пузырь запустил и у стрельца перед лицом сей ядовитый пузырь проткнул!
А Карп добавил, что Елисейка велел наносить грязного снега, веток, камней и припорошить этим свежие раскопы.
– А ты, иуда, видя, что дело нечисто – какой хороший человек ночами ямы копает? – почто к государю не побежал с честным словом, не открыл творимое? – закричал на него Шиш. – Почто не вопил: «Слово и дело»?
Карп горестно закачался на коленях:
– Да вот… Откуд?.. Мало ль – ямы ископать… И стрельцы сивогаром не брезгуют… А мне чего? Мне монету дали, велели рыть, наше дело малое, копай, как червь… Государь ведь сам приказывал лекарю Бомелию во всём помогать?.. Вот тут, прилюдно? Ещё грозил тогда: ко мне с делами не суйтесь, я-де простой князь, а идите вы все на Москву, к Семиону какому-то… Куды б я попёр?.. На Москву?..
– Ну, ты, скот! Думай, что брешешь! – замахнулся на него Шиш ногой, но Карп, пригнувшись в яме, скороговоркой успел выкрикнуть:
– Я и не думал дурного!
Тут тихо вступил Биркин: ему мнилось, что Карп особо ни при чём, но был холодно и резко остановлен Шишом:
– Особо, не особо! Что ты думаешь – это одно, а что царь думает – это другое!
Строгонов, чтобы замять неловкость, сообщил, что у них в Шибире землекопы зело ценятся – руды искать, камни добывать, дороги торить, валы насыпать, рвы вокруг крепей копать, и, если государь не против, он бы взял этого Карпа с собой.
