– Чего же ты хочешь? Каков поп – таков и приход! Сам людишек довёл до ручки, народоубивец, а сейчас плачешь, аки дщерь Соломонова возле куста Моисеева! Не след своему Богом вручённому народу такие авании чинить! Забыл Тиверия-кесаря, сказавшего: «Хороший пастух стрижёт своих овец, но не сдирает с них шкуры»? А ты что творишь? Дитё же не убиваешь за провинность? Народ твой нежен, тих, ребячлив! Правду испокон века ищет, веру чтит, а ты его – обухом по башке, в петлю, на дыбу! В нагольную бедность по шею загнал!
Раздражённо ответил:
– Знаю я, чего он ищет и чтит! Я – при чём? Пусть народ сам по своей дороге идёт, а я – по своей… – хоть в душе испугался: слова протоиерея совпадали с его страхами о том, что именно на него взгромоздятся все грехи державы – ведь если дети шалят, то бывают наказаны отцы, а кто есть царь, как не отец? Поэтому на Страшном суде быть ему первым ответчиком за последнего грешника. Нет, этого не надо!
Сукин взялся за свою палку, молча поковырял ею сучок на деревянном полу, для него постеленном, чтоб ноги не мёрзли. Усмехнулся в бороду:
– Ты – при всём! Ты пример покажи, облагородь людей, как великие цари это делывали. Только кнутом – не помогает, нужен и пряник. А то люд видит, что царь – зверь, и тоже звереет и зверствует. А ныне что? Соль в обеде хороша, а не на ранах. Почто державу на жалкого Сеин-хана бросил? Когда твоя жена рожает, ты повитуху и лекаря должен звать, а не в кабаке отсиживаться! А какой этот жалкий выкрещенец, басурман Сеин-Бекбулат, лекарь? Тьфу – и растереть! Хуже персти говённой! И что твои предки думают, с неба на свой осиротелый престол глядючи? «Сдурел Ивашка – трон татарину самовольно сдал!» Ты, первоцарь, – и татарина-выкрещенца на святой московский престол усадил! Что ему, вшивому, там делать? Его ли это место? Стыдоба! Мало тебе Рюриковичей? Взял бы любого!
Досадливо пристукнул посохом:
– Отче, опомнись! Они-то и опасны, мне ли тебе то говорить? Кто тебя гнал и гнобил после смерти батюшки? Не Рюриковичи ли? Кто меня с трона скинуть хотел? Кто заговоры плетёт неустанно, денно и нощно? Сеин-Булата я в любой миг с трона сгоню и в Касимовский уезд, мною подаренный, ушлю, он это знает и ждёт. А Рюриковичи – это надолго и большая кутерьма! Своими-то ногами сходить с престола никто не захочет! А зачем я вообще это сделал – об этом потом, когда сей год ми́нет. Так надо сделать. Уйти в тень, осмотреться, раны душевные зализать, от грехов да от долгов отряхнуться, ибо много, ох много на душу налипло и навязло! – Поморщившись и не желая продолжать перепал, отложил посох. – Не об том речь. Ты про плиту слышал?
Тут в келью ткнулась фигура с дымящимся подносом. Понесло жареным мясом. Сукин замахал руками:
– Пошли вон! Позже… Да уж слышали, просочилось кое-что. Кто-то камень бросил? Али как?
– Не кто-то… С неба упало! И немцу Шлосеру ногу придавило!
– С неба? – удивлённо поднял протоиерей косматую голову к потолку. – С каких это пор с чистонебья плиты сыпятся? Может, с колокольни? Там у тебя какие-нибудь житые люди не работают? Неловко положили – она и сверзилась? От нашего шебуршливого люда ожидать вполне можно. Или твой Шлосер вместе с плитой с колокольни упал – он же всё мастерить любит, отстойники чинить, немецкая душонка… Может, и там, на колокольне, эту плиту как-то прилаживал?
Усмехнулся:
– Господь с тобой! Ту плиту на колокольню не втащить! Какое там! Кто её туда заволочь может? И от церкви в стороне грохнулась. Что, по воздуху она на двести сажень отлетела?
Сукин искоса посмотрел на образ, перекрестился:
– Может, и по воздуху. Мало ли чудес бывает? Микола Чудотворец горы словом Божьим сдвигал, реки вспять разворачивал!
Остановил, зная, что старик любит рассказывать про чудеса:
– Что за знак сей камень?
– Каменюга с неба? Да уж ничего хорошего. Плохой знак. А тебе каких знаков после того, что сотворил, надобно? Чего ждать? Только такие и жди! И саранча придёт гладоносная! И ветры ядовитые подуют! И пауки приползут! И чумные моры заморские нагрянут непрошены – только успевай ворота отворять!
Слова о чумных заморских морах тоже насторожили: ведь язва на елдане – как раз из таких, из заморских! Не прознал ли отче о том? Неужели уже молва разносит? Бомелию и Элмсу глотки не заткнёшь, не тут – так во Фрягии по королевствам разнесут: у московского-де тирана-царя язва соромная на елдане!
Вытащил из тулупа бумажку, куда Бомелий переписал слова с обломков:
– Вот это на расколотой плите начертано!
Протоиерей косо, по-куриному, всмотрелся в знаки, хлопнул в ладоши:
– Эй! Там! Приведите отца Досифея, он в книжной келье будет! – И объяснил, что монах Досифей зело глубок в языцех, великий любомудр, своим едким мозгом всю книжную мудрость проел и в разных языках борзо смыслит.
– Вот таких гебралов мне надобно. Школу толмачей открыть хочу! Давно назрело, да никак руки не доходили. Без своих верных языков и ушей несподручно с послами говорить. А у нас своих толмачей кот наплакал. А те, что есть, талагаи и угланы[105] изрядные…
