В келье, не дождавшись еды, прилёг, задремал, но спал плохо, урывками, видел странное: будто стоит он на высоком крыльце, смотрит в сад. Непогода, гром где-то ворочается, ворчит, дождь лепечет. Вдруг всё смолкает, освещается неземным холодным светом, как от молний, а с неба огромный голубоватый шар, словно из холодного огня вылеплен, спускается. Осветились все закоулки сада до последней травинки, свет заглянул повсюду, ничего от него не скрыть. И медленно, беззвучно приблизился шар к земле. Завис. Из него три штыря выползают, а в боку крутится точка, из коей вдруг выклубился митрополит Макарий. По штырю вниз, как школяр, съехал и кричит ему из сада: почему царь Иван к своему духовнику Сукину не едет за советом? Надо ехать, всё ему открыть и делать, как тот повелит!..
Проснулся.
Раз митрополит во сне явился и велел – надо ехать. Митрополит Макарий, недавно почивший в Бозе, всегда приходил на помощь в трудные миги жизни. А таких мигов было не счесть – и во сне, и наяву. И чем дальше – тем больше их накапливается, уже через край прыщут.
Не забыв спросить у Прошки, каково немцу ногу отпилили, и узнав, что отъяли удачно, а самого немца спать уложили, дал надеть на себя новую рясу с тёплой подбивкой, поверх неё – большой крест («чтоб отче видел, что Бога не забываю»). Выпил свежей урды. Пожалел, что нет пока Федьки Шишмарёва или Роди Биркина – с ними ехать веселее.
И отправился вниз, где уже топтались на снегу собранные по его приказу молодцы в телогреях, с палашами, секирами и огненным боем, что может пригодиться, если по дороге вдруг петуший крик раздастся, избави от него Господь Вседержитель! Ехать к протоиерею Мисаилу Сукину недолго, но осторожность не помешает, когда кругом одни адские невзгоды колобродят и беда колготится!
Сев в возок один, пихнул ногой кучера и уткнулся в свои мысли.
Он помнил протоиерея Сукина, сколько себя. Умирая, батюшка завещал своему духовнику Мисаилу Сукину присматривать за сыновьями, Иваном и Юрием, учить их грамоте, чтению, Святому Писанию и всему, в чём сам силён. Ну, младший, Юрий, с малости умом не особо вгрызлив был, прямо сказать – младоумен и слаб, на него все рукой махнули, а старший, Иван, всё уловлял, что ему Сукин – зимой у себя в келье, а летом под деревом в саду – внушал. Бывало, что и палка не безмолвствовала, но не сильно, не больно, не обидно, а больше как бы указание Божье через тыки и щёлки. (Сукину самому несладко пришлось: после смерти батюшки Василия бояре окрысились на протоиерея, шпыняли как могли, пока совсем в монастырь не вытеснили.)
И подкармливал Сукин его, вечно голодного царевича, и утешал, и лечил, и ободрял, говоря, что Бог всё видит, вешки метит, на судьбы метки вешает и всем воздаст по заслугам, все рано или поздно получат причитающееся. Иван, всё тонко чуявший, быстро раскусил, что учитель его душой добр, хоть телом нередко и бранчлив, даже драчлив бывает. И пуще всего бесится, когда сам чего-то не знает и ответа не в силах дать, ибо лжи более всего не терпел.
Вот был как-то Сукин спрошен после летних разговоров с Никиткой, почему Бог праведников и грешников тут же, на земле, не карает, чтоб все видели, кто и за что наказан? А то что же выходит? Одни живут праведно, горбатятся, спины гнут, чтоб голимый хлеб свой, слезами омытый, грызть, а другие, грешники и любители кривды, сладко жрут и пьют и в золоте купаются, ибо не бывает богатств без греха, сам учил. А потом и те и другие умирают, и неясно, кого какая участь ждёт. Грешники уже тут, на земле, сполна награждены всяческими благами – а безгрешным что остаётся? Где опору для сил и добра найти, если добро денно и нощно растаптываемо, а правда попираема от богатых? Где справедливость? Когда же будут честные вознаграждены? Где-то, когда-то, на последнем суде, где и так всем крышка будет? А до того что делать? Как в земном аду свой срок отбывать? Где сил телесных и душевных взять всё это паршивое земное нечестие сносить и терпеть?
На это отче разъярился, закричав, что Бог лучше знает, когда награды раздавать и куда идти:
– Когда будет сие? А когда срок придёт, тогда и будет! Вот твой дед Иван построил Спасскую башню. А знаешь для чего? Ему юрод предсказал: когда Христос придёт на землю судить людей последним судом, Он придёт в Москву. Войдёт через Спасские ворота – в них и доныне нельзя в шапке и на коне въезжать – и прямиком в Успенский собор направится, чтобы там вершить свой суд! А почему Иисус не пришёл в том году, когда ждали? Людям сие неведомо! Или Бог отложил срок, или пожалел людей, дал им пожить ещё – мало ли что? И всё, довольно пустопорожничать! Из Матфея дальше переписывай! За каждую ошибку по дюжине раз слово писать будешь! Или опять деньгой откупиться вздумал? – с надеждой заканчивал протоиерей: когда Ивану бывало невмоготу переписывать ошибки, он раздобывал трынку или копейку и совал её Сукину как дань за свою леность – тот крестился и, пробормотав, что от будущего царя деньгу взять сам Бог велит, отпускал ученику грехи и ошибки.
