– Откуда же им быть, если ты всех хороших толмачей перевешал? – с язвинкой заметил протоиерей. – Сколько их в Посольском было? Всех до единого к праотцам отправил, аспид!
Подтвердил:
– Да, казнил, ибо все в смуте замешаны были! Письма тайные за мзды продавали, грамоты подмётные переводили, рассылали… С чужестранцами якшались… Тёмные делишки обделывали… Все по заслугам получили!
Сукин набычился:
– Так уж и все? Ты, Ивашка, должен меру знать, не за всё смертью казнить, а разные наказания выбирать: этому – то, а тому – это…
– А у нас Судебник есть, по нему и решаем. Там смертью только шесть деяний карается: убой, содомия, поджог дома с людьми, грабёж храма, государская измена – и всё! – напомнил.
Это вызвало смех Сукина:
– Да не требеси! Знаем мы твой Судебник – кетмень, нагайка, кнут, топор, цепи да стулья шипастые. Умерь кровожадство! Какой толк, что ты своих рабов топчешь? Потом этот раб будет других топтать. Его топчут – и он топчет. Куда лев – туда и чекалки!
Пришёл Досифей. Худое, тонкое, длинное бородатое лицо. В простой рясе чернеца. Царя не узнал. А тот, видя, что Сукин хочет что-то сказать, дал протоиерею знак молчать, а сам отошёл в тень угла.
– Искали меня, отче? – спросил Досифей.
Сукин подал ему бумажку:
– Что это? Понять можешь? На каковском писано?
Тот поднёс бумажку к глазам и, шевеля губами, вгляделся цепко:
– Это – старый иудейский язык. Писано «эрец», «пэрэц»… Это значит «земля», «беда»… Ещё что-то…
– Вот оно как! И тут богоубийственные жиды! – поджал губы Сукин, а Досифей добавил, что такие надписи на старых могильных иудейских камнях бывают.
Залило изнутри жидким страхом. Горе, беда, смерть! Пора понять! Вот он, Шабтай! Вот оно – с жидами нюхаться! Ох, грехи тяжкие в бездны заволакивают!
Сел на лавку, достал клочок из лапы шишиги, подал Досифею:
– А это понять в силе?
Тот повертел клочок:
– Сие мне неведомо. Я по грецкой, латинской, древнеиудейской части… Ещё германский знаю малость…
– Германский я и сам разумею не хуже твоего. Ты, отче, не разбёрешь?
Сукин, приняв клочок, по-куриному приглядываясь, рассмотрел:
– Знакомо. Древние письмена хазарские… Мой учитель силён был в этом. А я не очень, но кое-что понять можно… Что-то навроде «бегти» или «брати»… Что-то про бежать… Или брать… Я не силён… Да что ты меня бумажками перед причтом позорить? – начал накаляться протоиерей. – Чего прицепился как банный лист? Отлипни!
Но тут Досифей с поклоном тихо, внятно спросил:
– Я могу удалиться? – и, после кивка, бесшумно закрыл за собой дверь.
Они тоже притихли. Посидели в молчании.
– Что сие значит? – спросил Сукин, указывая бородой на клочок.
– Так, моё, – отмахнулся он, забирая клочок и не став рассказывать про шишигу. – Спросить хотел: как думаешь, отче, если я в монастырь подамся? В скит, пещерником? Ты же знаешь – я был уже рукоположен! Даже имя мне в иночестве дано – Иона, в честь пророка… Как Иона из кита, так и я из грешного мира извергнуться хочу…
Сукин опешил:
– Ты? В скит? Затворником? – И засмеялся: – Давно пора! Столько-то грехов, что на тебе висят, тьмы лет отмаливать придётся!
– А смогу отмолить?
Сукин поворошил клобук на лавке, примял его ребром ладони.
– А кто его знает? Варавву-грабастика Господь на кресте простил, а тот молитв не знал, просто попросил… Многие злодеи в скит удалялись, чтобы свои рваные души зализывать… Давно пора! И сидеть тебе в скиту надо не просто, а вот как смиренник Илия Шаршава в Угличе… Как сидит? А так: на ём вериги плечевые, нагрудные, ножные, путо шейное, по пять медных повязей на руках, обруч для головы, семь вериг за спину и пояс цепной… Вот как он сидит! И тебе по грехам твоим так бы следовало!
Усмехнулся:
– Эти путы уже, почитай, давно на мне – еле хожу, еле сижу! Телом изнемог, душой – в тоске…
– Раз так, то куда ж тебе дорога, как не в скит?
– Куда, куда… А в Аглицкую землю!
Сукин в голос захохотал:
– Тебе? В Аглицкую? Тоже мне, брит хвостатый нашёлся! Ты что, с глузда съехал? На кого державу оставишь? Это что: захотел – поиграл, захотел – бросил, как та лошадка, что я тебе когда-то подарил? Помнишь то игралище, что проклятые Шуйские растоптали, когда посуду воровали? Вот что удумал! Да что ты там, на чуже, делать намерен? И хлипок ты для бегства! Чтоб на чужбину уйти и жить там – сил и смекалки много надо. Языки знать. Уметь терпеть, молчать, не показывать, что на душе, под всех ложиться…
На это обиженно возразил:
– А я что, мало этому в детстве учён был? И терпел. И молчал. И боялся. И даже когда царём стал – тоже первое время не особо говорил, больше боярам потакал по глупости. А ты что, тоже о побеге думал? Слишком уж связно всё излагаешь? – вдруг подозрительно уставился на старика.
Тот отмахнулся:
– Хотел бы – давно сбежал, да только от себя не убежишь. Тут рождён и тут помру, все беды сей скорбной земли приняв, как христианину подобает, – и напомнил с язвиной, что с тех пор, когда царю в малолетстве прятаться и молчать приходилось, много воды утекло, и за это время царь привык к приказам, злату и сребру…
Не дав договорить, распахнул тулуп и показал рясу:
– Где ты злато видишь?
