— Ох, — задохнулась она, шепча его имя, и этот мяукающий знак экстаза, как зов морской сирены, зачаровал его и заставил присоединиться к ней в приливе наслаждения.
Себастьян не отставал от нее. Растеряв все мысли от страсти и желая доставить ей еще большее удовольствие, овладеть ею полнее, он поднял ее выше и вошел глубже, напрягая бедра и руки, чтобы обнимать ее сильнее, прижимать ближе. Она задыхалась в одном ритме с ним, ее тело сокращалось, дрожало. С острым вскриком она выгнулась ему навстречу и забилась.
Себастьян издал полное гордости и триумфа рычание, когда ее пик смыл его в пучину задохнувшегося блаженства. Он согнулся над ней, ускорился, наслаждаясь каждым дюймом ее стройного, влажного от испарины тела, он осыпал поцелуями ее груди, ее ребра, ее живот. Ее плоть сокращалась и пульсировала вокруг него, подталкивая к быстрому, сокрушающему финалу. Он ощутил, как нарастает экстаз, как поднимается изнутри волна, захватывающая все его естество и выворачивающая наизнанку.
Он велел себе отстраниться, чувствуя, как остатки самоконтроля становятся все тоньше с каждым жадным и восхитительным толчком бедер. Но затем жаркая жидкость его освобождения сорвала остатки сил. Она хлынула расплавленной живой ртутью, и он понял, что пропал. Он взревел от потрясающей силы финала и погрузился до упора, изливая свое семя в глубины тела Захиры.
— Кровь Христова, женщина, — выругался он восхищенно, когда наконец смог совладать с голосом. Он лежал на ней, внутри нее, содрогался, и каждый вздох получался неровным и дрожащим. Она обнимала его, как ангел, гладила по спине, ее губы были прижаты к его плечу в слабом поцелуе.
Он должен был быть полностью вымотан, мертв и высушен подобным напряжением тела. Должен был быть полностью удовлетворен, но когда Захира слегка заерзала под ним, повела бедрами, чтобы удобнее принять его вес, он понял, что возбуждение просыпается в нем снова. И прежде, чем зверь в нем проснулся полностью, Себастьян вышел и откатился от нее, застонав.
— Что-то не так? — спросила она. И, следуя за ним по покрывалу, прижалась к его боку и положила руку ему на грудь. — Я что-то не так сделала?
— Да. Ты не должна была позволять мне тебя коснуться, — пробормотал он с бо`льшим сожалением, чем намеревался. И серьезно на нее посмотрел. — Ты ведь понимаешь, что теперь тебе придется мириться с тем, что я загоняю тебя в постель при каждой свободной минуте наедине.
Она выдохнула мягкий смешок, согрев дыханием его остывающую кожу.
— А что заставляет вас думать, что меня нужно загонять, милорд?
Он погладил ее по руке и позволил пальцам играть с шелковистыми прядями ее распущенных волос, пока сам прокладывал дорожку поцелуев по ее ребрам.
— Берегитесь, миледи, вы меня балуете. Король уже подозревает, что мне слишком хорошо жилось в Ашкелоне эту пару недель. А сегодня за ужином он намекал, что я мог стать слишком мягким.
Захира несогласно поцокала языком. Ее рука скользнула лениво, но намеренно, вниз, между ними.
— Хмм, — мурлыкнула она ему в ухо, застав его врасплох прикосновением к его члену. — Нет, милорд, никакой мягкости я не чувствую.
— Лиса, — укорил он, слишком слабый, чтобы сопротивляться порыву втолкнуться в ее ладонь. Большим пальцем она ласкала чувствительную головку, и он захлебнулся воздухом от удовольствия и почти боли, доставленных ее изучающими пальчиками.
— Если не перестанешь, я вполне могу поддаться искушению и забыть о своем деле. Что уязвит мою гордость, ведь у меня не останется сил и я не смогу двинуться на Иерусалим, как призывает меня мой король.
Она внезапно застыла, он даже не смог различить ее дыхания в темноте.
— Иерусалим, — сказала она наконец, и голос ее слегка хрипел в темноте палатки. — Когда ты уедешь?
— Не сейчас, — ответил он. — Но скоро.
Он почувствовал, как она отдаляется от него в задумчивой тишине, и проклял себя за напоминание о конфликте, в котором столкнулись их миры, — о причине, по которой они друг друга нашли изначально. Две души, рожденные во вражде, разделенные океаном и соединенные приливом войны. Разница между ними казалась не такой уж большой, пропасти словно не было, когда они лежали в объятиях друг друга, но Себастьян не мог отрицать, что прежде всего и превыше всего он был солдатом.
— Я поклялся, Захира. Я поклялся Богу и моему королю, что буду защищать это дело. Поклялся посвятить этому жизнь.
— Я знаю, — сказала она. — Я понимаю.
В ее голосе звучало усталое смирение с его словами, и на миг он подумал, правда ли она понимает. Может ли она его понять. Он поклялся выполнять свой долг, там и так, как прикажет его король, и не мог отказаться. Даже если это должно было унести его на многие лиги от места, где оставалось его сердце, от Захиры. Даже если это должно было стоить ему жизни.
— Иди сюда, — сказал он, когда его мысли в растущей тишине между ними стали слишком тяжелыми, почти осязаемыми. Он повернулся к Захире и привлек ее к себе на лежанку, накрывая сплетение их тел теплым покрывалом. — Закрой глаза, моя леди… и скажи, что ты чувствуешь.
