— Нам нужно поговорить, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, протиснулся мимо меня. В последний раз он заходил сюда год назад, когда я только переехал в эту квартиру и одолжил его машину до тех пор, пока не приобрету собственную. И я не виделся с ним с вечеринки у Эмбер, где между нами произошел короткий и неприятный разговор. Я молча смотрел, как он усаживается на диван и скрещивает руки на груди.
— У тебя есть кофе? — рявкнул он. — Не какой-нибудь сопливый латте-мокачино, а настоящий?
— Да, — сказал я. — Подожди немного.
Я направился в маленькую кухоньку, взял чашки из шкафа и загрузил зерна в кофемашину. Опершись о стол, я ждал, пока кофе сварится, размышляя над тем, что случилось такого важного, что отец счел необходимым заявиться сюда и разбудить меня воскресным утром. Несмотря на твердое намерение оставаться спокойным, мой пульс ускорился, а лицо раскраснелось. Когда кофе был готов, я налил его в две чашки и пошел с ними в гостиную, где протянул одну из них отцу. Он сделал маленький глоток, потом поставил кружку на маленький столик, стоявший перед ним.
— Я слышал, что ты работал вчера на той аварии с бензовозом.
— Верно. — Я сел на стул напротив него и глотнул кофе, который обжег рот. Я закашлялся. — По-моему, на этой аварии работали все пожарные расчеты, да? Я решил, что ты помогаешь тушить машины.
— Ты решил правильно. — Он в упор посмотрел на меня. — Чего ты не знаешь, так это того, что один из моих парней доставил к вам с напарником обгоревшего мужчину. И что он видел, как ты вместо того, чтобы делать свою гребаную работу, чуть не шлепнулся в обморок.
Я застыл на месте, не донеся чашку до рта, и заставил себя посмотреть ему прямо в глаза.
— Все было не так плохо, — сказал я, защищаясь. Выволочка от отца была самым последним, что мне было нужно в этот момент.
«Тебе больше не тринадцать лет, — сказал я себе. — Ты не должен мириться с этим дерьмом».
Отец прищурил глаза.
— Не так плохо, да? Ты сразу же бросился помогать? И не стоял там сложа руки, оставив раненого лежать и корчиться от боли? Как, по-твоему, я себя чувствовал, когда мне сказали, что мой сын ведет себя как кисейная барышня?
Я резко поставил чашку на столик, не обращая внимания на то, что горячий кофе расплескался.
— Какого дьявола это имеет отношение к тебе? — грубо спросил я.
— Самое прямое, потому что то, как ты облажался, отражается на мне.
— А, понятно, — сказал я, сжимая руки в кулаки и стараясь побороть нараставшую во мне ярость. Я не мог поверить, что у него хватает наглости критиковать меня подобным образом. Хотя, возможно, мог. Именно это он всегда и делал. Отчаянная ненависть к нему, которая копилась где-то в глубине души годами, охватила меня. И мне захотелось обвинить его во всех грехах, которые он когда-либо сделал. Я хотел, чтобы он заплатил за них. — Всегда ты и только ты! Только о себе и о том, чего хочешь ты. И никогда о маме или обо мне. Неудивительно, что она развелась с тобой!
— Не знаю, чего ты накурился, сын, но этот номер не пройдет. Это
Он с таким самодовольством посмотрел на меня, что мне с трудом удалось удержаться и не ударить кулаком по его ухмыляющейся физиономии.
— Ты омерзителен, — сказал я тихо. — Ты думаешь, что я тебе завидую в том, что ты спишь с этой шлюхой, с которой путаешься? Ты думаешь, что я ревную?
— Я думаю, что ты готов сделать что угодно, лишь бы залезть под юбку к твоей распрекрасной Эмбер.
Я мрачно посмотрел на него, сжав челюсти.
— Не говори так о ней.
Он наклонился вперед, поставив локти на колени и сплетя пальцы рук, и ухмыльнулся.
— Я видел, как ты пялишься на девчонку. Как ты всегда смотришь на нее. Ты отдал бы одно свое яйцо, чтобы заполучить эту куколку. — Он покачал головой. — Это у тебя не пройдет. Не с такой барышней, как она. Ты слишком труслив для того, чтобы повести себя по-мужски, а не бегать за ней, как собачка. Тяв-тяв-тяв.
— Заткнись, — сказал я со всей яростью, на которую только был способен. Я поднялся и ударил кулаком по столу. Меня сотрясала дрожь, когда я указал ему на дверь. — Убирайся!
Он не пошевелился. Вместо этого он потянулся за кофе и сделал еще один глоток. А потом снова поставил чашку и посмотрел на меня.
— Что, по-твоему, сделает твой капитан, когда услышит, что ты опростоволосился? Этот твой напарник, может, и станет держать язык за зубами, но он не единственный, кто видел, что произошло. — Он сделал паузу, потом встал с места, не сводя с меня взгляда. — Я полагаю, что тебя заставят пойти к вашему мозгоправу. Или отправят в отпуск. Ты можешь даже потерять работу, если они узнают, что ты такой трухач.
— Тебе лучше уйти, — прорычал я. Меня сжигала ненависть. Я не мог поверить, что этот человек, единственный, с которого я должен был бы брать пример или к которому мог бы обратиться за помощью, угрожал разрушить мою карьеру ради собственного эго. Потому что считал, что
