— Рад познакомиться с вами, Эмбер, — сказал Лэрри, вставая с кушетки, подходя ко мне и протягивая ладонь. Я быстро пожала ее, а потом снова скрестила руки на груди.
— Почему бы тебе не присоединиться к нам? — спросила мама. Она все еще сидела на кушетке, повернув голову ко мне. Ее глаза были красными, и я поняла, что она только что плакала.
Я перевела взгляд с нее на отца, а потом на Лэрри и покачала головой.
— Мне нужно принять душ, — сказала я. — А потом позаниматься.
— Эмбер, пожалуйста, — вмешался отец. — Это может подождать. Мы специально пригласили Лэрри, чтобы он поговорил с тобой.
— Не спросив моего мнения? — со злостью спросила я. — Я уже говорила, что не хочу разговаривать с полицией.
— Я не из полиции, — сказал Лэрри. Его голос был тихим и спокойным. — Я адвокат, и я представлял в суде интересы других женщин, оказавшихся в таком же, как и вы, положении. Это моя специализация.
— Вы все
— Просто выслушай его, — умоляющим тоном сказал отец. — Тебе ничего не нужно будет говорить. Просто послушай.
— Ладно, — ответила я, присев на маленький табурет, стоявший рядом со столом.
— Не будь такой грубой, Эмбер, — упрекнула меня мама. — Иди сядь рядом с нами.
— Все нормально, — сказал Лэрри.
Он остался стоять, прислонившись к спинке кушетки, засунув руки в карманы брюк и скрестив ноги. Я видела полоску бледной кожи над полосатыми желто-синими носками. И я подумала, что лучше бы его профессиональные навыки превосходили его странный выбор в одежде. Он мгновение смотрел на меня, потом заговорил:
— Ваши родители рассказали о том, что произошло с вами в июле. И что вы решили не обращаться в полицию. Учитывая обстоятельства, не могу сказать, что виню вас за это.
Я приподняла бровь, и мое внимание было сразу привлечено к нему, потому что он подтвердил то, что я считала правильным.
— К несчастью, наша судебная система, какой она является в настоящий момент, по большей части ничем не может помочь жертвам насилия. Обычно прямых доказательств при таких обстоятельствах почти не существует, так что оснований арестовать насильника и уж тем более посадить его за решетку катастрофически не хватает.
— И я сама в этом виновата, правда? Потому что не отправилась прямиком в больницу, чтобы провести обследование и получить заключение? — ощетинилась я моментально.
— Эмбер… — начала было мама, но Лэрри поднял руку, останавливая ее.
— Я имел в виду не это, — сказал он. — Я просто объяснил, что в большинстве случаев практически невозможно осудить насильника, чтобы он отсидел какой-то срок за свое преступление. Это отвратительно, но, к сожалению, дела обстоят именно так. — Он поправил очки. — Но это не означает, что не существуют другие способы привлечь внимание общественности к тому, какой он человек.
— Какие другие способы? — насторожилась я.
— Вы можете подать иск в гражданский суд. И нам нужно будет лишь представить свидетельства того, что он изнасиловал вас, в то время как в уголовном суде необходимо будет доказать, что не существует ни малейших сомнений в том, что он сделал это. Вам все равно придется дать показания о случившемся, но независимо от того, выиграем мы этот процесс или нет, его имя, во всяком случае, будет связано с обвинением в изнасиловании. Люди буду знать, что он сделал, а все другие женщины будут предупреждены, что он может обойтись так же и с ними. Он, возможно, не попадет за решетку, но некоторое подобие правосудия все-таки свершится.
Услышав его заключительную фразу, я не удержалась и резко рассмеялась.
— Итак, вы хотите, чтобы меня потащили в гражданский суд для дачи показаний? — Я покачала головой. — Ни за что. Я читала о других женщинах, которые так поступили. А заканчивалось все тем, что в суде осуждали ее бывших бойфрендов, всю ее интимную жизнь вместо того, чтобы заняться самим насильником. Он был «хорошим парнем», который совершил глупую ошибку, а женщину тут же производили в шлюхи, которые сначала раздвигают ноги, а потом жалеют об этом.
