Уходя, я оставил стеклянные стены гостиной полупрозрачными. Огни города мерцали на дымчатой поверхности, как жар-рыба в сетях миллспортского траулера. Вардани остановилась посреди изысканно обставленной комнаты и обернулась.
— Я…
— Присаживайся. Все, что лиловое, — это кресла.
— Спасибо, я все никак не могу привыкнуть…
— Последнее слово техники, — я стал наблюдать, как она присаживается на край одного из модулей и тот безуспешно порывается подняться и обвиться вокруг ее тела. — Что-нибудь выпьешь?
— Да нет. Спасибо.
— Как насчет трубочки?
— Ой, господи, нет.
— Ну как оборудование?
— Хорошее, — она кивнула скорее собственным мыслям, чем мне. — Да. Годится.
— Ну и хорошо.
— Ты как считаешь, мы скоро начнем?
— Я… — сморгнув, избавляясь от ряби в глазах, я прошел к соседнему креслу и устроил целое шоу, пытаясь усесться. — Мы ждем решения сверху. Ты же знаешь.
— Знаю.
Мы оба помолчали.
— Думаешь, они это сделают?
— Кто? Картель? — я отрицательно качнул головой. — Разве что в самом крайнем случае. Скорее уж Кемп. Слушай, Таня. Этого вообще может не произойти. Но в любом случае ни один из нас не может ничего с этим сделать. Слишком поздно пытаться что-то предотвратить. Так устроена война. Упразднение индивидуальности.
— Это что? Какая-то куэллистская эпиграмма?
Я улыбнулся:
— В вольном пересказе. Хочешь узнать, что говорит Куэлл по поводу войн? По поводу любых конфликтов, подразумевающих применение насилия?
Она беспокойно шевельнулась в кресле:
— Не особенно. Хотя ладно, давай. Почему бы и нет. Вдруг услышу что-нибудь новенькое.
— Она говорит, что причиной войн являются гормоны. По большей части мужские. Совершенно не важно, кто выиграет, а кто проиграет, важно только получить гормональный выброс. Она об этом написала стихотворение, во времена, когда еще не ушла в подполье. Как там…
Я закрыл глаза и перенесся мыслями на Харлан. Конспиративный дом в холмах над Миллспортом. Ворованное биотехоборудование в углу, клубы трубочного дыма, шумное празднование успешно завершившейся операции. Ленивые споры о политике с Вирджинией Видаурой и ее командой, печально известными Голубыми Жучками. Перебрасывание куэллистскими цитатами и стихами.
— У тебя что-то болит?
Я открыл глаза и бросил на нее укоризненный взгляд:
— Таня, эти вещи написаны по большей части на стрип-япе. Это лингва франка на Харлане. Я пытаюсь вспомнить амеранглийскую версию.
— Ну, выглядит так, будто тебе от этого больно. Ты уж особенно-то ради меня не старайся.
Я поднял руку.
— Значит, так:
Я откинулся на спинку кресла. Вардани шмыгнула носом.
— Довольно странные строки для революционерки. Она разве не была лидером какого-то кровавого восстания? Сражалась до последней капли крови против тирании Протектората или что-то в таком роде?
— Ага. Даже нескольких кровавых восстаний на самом деле. Но свидетельств тому, что она действительно умерла, нет. Она исчезла во время последней битвы за Миллспорт. Ее стек так и не нашли.
— Я не очень понимаю, как штурм врат Миллспорта сочетается с этим стихотворением.
Я пожал плечами:
— Ну, ее взгляды на истоки насилия не изменились, даже когда она в нем погрязла с головой. Наверное, она просто поняла, что избежать насилия невозможно. Поэтому, чтобы приспособиться к действительности, ей вместо взглядов пришлось изменить свои действия.
— Так себе философия.
— Так себе, да. Но куэллизм никогда не упирал на догму. Единственным кредо, которое исповедовала Куэлл, было: «Признавайте факты». Она хотела, чтобы это написали на ее могиле. ПРИЗНАВАЙТЕ ФАКТЫ. То есть обращайтесь с ними творчески, не игнорируйте, не списывайте со счетов как исторический балласт. Она всегда утверждала, что войну нельзя держать под контролем. Даже когда сама ее развязала.
— Довольно пораженческий подход.
— Ничуть. Всего лишь констатация существующей опасности. Признание факта. Не начинай войну, если можешь этого избежать. Поскольку, когда она начнется, никто не сможет удержать ее в разумных рамках. Никто не сможет ничего сделать, кроме как пытаться выжить, пока она идет своим гормональным путем. Вцепиться в поручень и ждать, когда все уляжется. Остаться в живых и дотянуть до конца срока службы.
— Ну-ну, — она зевнула и посмотрела в окно. — Я плохо умею ждать, Ковач. Казалось бы, профессия должна была научить меня выдержке, — неуверенный смешок. — Профессия, ну и… лагерь…
Я вскочил:
— Давай-ка я все-таки принесу трубку.
— Нет, — она не шевельнулась, но голос ее звучал глухо. — Мне не нужно забыться, Ковач. Мне нужно…
Она откашлялась:
