Таким был Саша Гитри полностью

И если в этой, немного идеализированной, жизни Моцарта некоторые, однако, найдут (очень сдержанно...), что смешение музыки Рейнальдо Хана с музыкой великого композитора — это, вероятно, уже чересчур, то все согласны с тем, что Ивонн Прентан сыграла свою роль великолепно: «Каким бы ни был большим триумф мадам Ивонн Прентан, это всё же несколько ниже её таланта. Если остановиться только на её вокальных данных, то мадам Ивонн Прентан — самое одарённое существо на свете. Чистый, выразительный голос, управляемый знанием нюансов и музыкальным чувством удивительной виртуозности, приводил в восторг и перехватывал дыхание. Его "Моцарт" — живое воплощение восхитительной статуи Барриаса (Louis-Ernest Barrias, французский скульптор, автор скульптуры «Моцарт-дитя». — Прим. перев.) Всё верно — жест, движение, выразительность взгляда и речи. Мы покорены очаровательным и удивительным подростком, созданным изяществом Ивонн Прентан. Он скромный, жизнерадостный, галантный, нежный, пылкий, печальный настолько, чтобы обратить на себя всеобщее внимание и воспламенить сердца», — пишет Поль Грегорио (Paul Grégorio).

Анри Малерб (Henry Malherbe) продолжает: «Она сама Керубино, и очень жаль, что мы не можем услышать её в этой роли в "Опера-Комик" (Opéra-Comique), где она бы произвела фурор. Её голос, красивейший в мире, низкие ноты которого округлы и звучны, оттенены с утончённым и точным мастерством».

Такому приёму Саша рад. Но то, что вызывает его радость и его величайшую гордость, — не что иное, как триумф его исполнительницы. Как если бы грандиозный успех дуэта Люсьен-Саша вдруг превратился бы в успех новой пары, не менее известной и теперь столь же «предопределённой»...

Этот общий триумф после небольшого осеннего семейного кризиса укрепил соединяющие их узы. Саша осыпает Ивонн драгоценностями, и оба пожелали себе, чтобы наступающий 1926 год был менее трудным, чем тот, который заканчивается.

В январе, перед пятью сотнями парижских учащихся, собравшимися в Сорбонне, чтобы подумать о своей будущей учебной и профессиональной ориентации, Саша Гитри произнёс блестящую речь, в которой он, бывший двоечник, дал им несколько ценных советов:

— Вас учат очень многому... слишком многому. В большинстве своём вы можете положиться в выборе на ваших учителей и ваших родителей. И это замечательно. Но будьте осторожны! Это ваша профессия! Да, ваша работа, и выбирать её должны вы сами, не слушая никого, кроме себя, и никому не доверяя, кроме себя! Имейте смелость и волю. Вас засыпят советами. Не следуйте ни одному из них, кроме одного — зову вашего сердца. Выбирайте профессию, которая вам по душе! Но есть ещё кое-что, более важное, чем ваше ремесло! Это выбор жены! Ах, Боже мой! Не ошибитесь!

Саша остаётся верен своим правилам. Ещё одно правило, которого он твёрдо придерживался после окончания войны, потрясшей его своим отвратительным кровопролитием — он больше ничего не хочет слышать о Германии. Две войны с этой страной за менее чем пятьдесят лет убедили Саша в том, что эта страна — враг, позавчерашний, вчерашний и, вероятно, завтрашний! Поэтому он с величайшей твёрдостью отказывается выступать там, а также запрещает использовать там свои произведения.

Жемье и Куртелин задумали небольшой сговор, направленный на то, чтобы попытаться убедить автора «во имя мира» и «сближения народов» пересмотреть свои принципы. Куртелин даже послал письмо Саша: «Я думаю, что Жемье прав, когда считает, что мир стремится вытеснить войну, что идиотский "закон сильнейшего" достаточно показал себя и мы должны положить ему конец, он должен освободить путь "закону мудрейшего", более мягкому, потому что именно за ним будет завтрашний день. Поэтому я думаю, мой дорогой Саша, что вы не должны упускать ни малейшей возможности помочь в его продвижении вперёд, к истине, которая хочет заменить ложь, к добру, которое хочет заменить зло. Вы и в это тоже не верите?»

Ничего не поделаешь! Гитри остаётся непреклонным, и дело дойдёт до самого высокого государственного уровня, поскольку Раймон Пуанкаре (Raymond Poincaré), ставший премьер-министром в июле 1926 года, вызвал его несколько месяцев спустя чтобы сказать:

— Господин Гитри, я поражён вашей позицией, ведь она может нанести ущерб интересам нашей страны.

— Что ж, господин премьер-министр, возможно, вы верите в добрые чувства Германии. Очень хорошо. Я принимаю это к сведению. Но я, видите ли, ни на мгновение в это не поверю! Ах, если бы когда-нибудь на площади в Берлине появилась статуя Мольера, тогда я, возможно, поверил бы в это...

И Саша сохранил свой запрет.