Его лицо исказилось от боли, а меч полетел на мостовую из ослабевших пальцев. Следующий удар, короткий, точный, основанием ладони в подбородок отправил его в беспамятство. Грохот подхватил его обмякшее тело, чтобы оно не рухнуло с грохотом на брусчатку (что было неожиданно гуманно по отношению к противнику), и сорвал с его пояса связку тяжёлых ключей от замков тюрьмы.
Вся операция заняла не больше, чем полторы минуты. Улица снова стала тихой. Двадцать стражников, вся внешняя охрана тюрьмы, были нейтрализованы. Никто в округе ничего не заметил. Ни один прохожий, ни одна бабка в окне напротив. Только несколько перепуганных крыс шмыгнули в подворотню. Ворота тюрьмы были открыты. Путь внутрь был свободен.
Тяжёлые дубовые ворота, окованные железом, со скрипом отворились. Отряд Грохота, уже не таясь, хлынул внутрь, во двор тюрьмы. Они двигались быстро и слаженно, как единый организм. Первая десятка сразу же бросилась к караульному помещению, откуда доносились смех и стук игральных костей. Остальные рассредоточились по двору, блокируя все возможные выходы и взбираясь на невысокие стены, чтобы контролировать периметр.
Дверь караулки слетела с петель от одного удара ноги Грохота. Внутри, за столом, сидели ещё шестеро стражников. Они были настолько увлечены игрой, что заметили ворвавшихся, только когда те уже нависали над ними. Их лица вытянулись от удивления, которое мгновенно сменилось ужасом. Один из них дёрнулся, пытаясь схватить алебарду, стоявшую у стены, но было уже слишком поздно.
Разбойники действовали слаженно и жестоко, как я и приказывал. К счастью, им не пришлось применять мечи. Только дубинки, кистени и тяжёлые рукояти. Это была не битва, а избиение. Несколько коротких, глухих ударов, хруст костей, сдавленные стоны. Через несколько секунд все шестеро стражников лежали на полу без сознания, в потёках собственной крови и разбросанных игральных костей.
Тишина была восстановлена.
Теперь нужно было взять под контроль само здание тюрьмы. Грохот разделил своих людей. Несколько групп отправились зачищать верхние этажи, где находились административные помещения и казармы для немногочисленного внутреннего гарнизона. Они двигались по коридорам, вышибая двери и нейтрализуя любого, кто попадался им на пути. Сопротивления практически не было.
Несколько сонных тюремщиков, пара мелких чиновников даже не стали драться, а сдались при одном виде десятка мрачных, вооружённых до зубов головорезов.
Самого начальника тюрьмы, трусливого и жирного вельможу, дальнего родственника кого-то из придворных, застали в его кабинете. Он трясся от страха, как осиновый лист, и пытался спрятаться под столом. Грохот вытащил его оттуда за шиворот, как нашкодившего щенка, и, приставив к его горлу нож, вежливо попросил отдать ключи от всех камер, особенно от тех, что находятся в подвале. Начальник тюрьмы, трясясь и обливаясь потом, немедленно выполнил просьбу.
Через пять минут после начала штурма вся тюрьма была под полным контролем отряда «Медведи». Они заперли всех пленных стражников (которых предварительно обыскали) и тюремщиков в пустых камерах на верхнем этаже, выставили своих часовых у входа и на стенах.
Они стали новыми хозяевами этого дома скорби.
Теперь оставалось самое главное — забрать наш «приз». Освободить человека, который должен был стать последним аргументом в нашем разговоре с его отцом.
Грохот, взяв с собой пятерых лучших бойцов и трясущегося начальника тюрьмы в качестве живого щита и проводника, спустился в подвалы.
Если верхние этажи тюрьмы были просто унылыми, то подвалы были настоящим адом. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахами сырости, плесени, нечистот и человеческого страдания.
С низких, сводчатых потолков капала вода. Единственным источником света были редкие факелы, чадящие в настенных держателях. Их тусклый свет выхватывал из темноты ряды массивных, обитых железом дверей. Здесь содержались не обычные преступники. Здесь гнили заживо враги режима, политические заключённые и заложники.
Они шли по узкому коридору, и из-за дверей доносились стоны, кашель, а иногда — безумный смех. Начальник тюрьмы, дрожа всем своим жирным телом, указал на нужную камеру в самом дальнем и тёмном углу подвала.
— Он… он там, — пролепетал он.
Грохот отобрал у него связку ключей, нашел нужный, вставил в огромный ржавый замок и с усилием повернул. Механизм со скрежетом поддался. Тяжёлая дверь медленно отворилась, впуская в камеру свет факела.
Внутри, на куче гнилой соломы, сидела фигура. Когда свет ударил ему в глаза, он вздрогнул и прикрылся рукой. Это был бледный от недостатка света молодой человек, лет двадцати.
