— Вы признаёте нового короля. Вы разворачиваете армию и возвращаетесь в столицу как герой, который «раскрыл» заговор и участвовал в его подавлении. Вы остаётесь воеводой до конца своих дней. Вы сохраняете свою армию, свою власть, своё положение. Более того, король Рэд, в благодарность за Вашу верность и за «успешное участие в подавлении заговора Цербера», жалует Вам тридцать тысяч золотых из казны. Лично Вам, в качестве премии.
Я замолчал. Ультиматум был озвучен. Вот такой вот кнут и пряник. Война и уничтожение — или мир, власть и огромные деньги. Выбор был за ним.
Архай молчал. Он сидел, уставившись на карту, лежавшую перед ним, но я понимал, что он её не видит.
Его мозг, привыкший к просчёту военных операций, сейчас лихорадочно анализировал политическую диспозицию. Он колебался. Я видел это по напряжённым желвакам на его скулах. Он был сильным, гордым военачальником. Признать власть какого-то самозванца, присягнуть мальчишке, который принёс ему голову его врага и нагло поставил ультиматум — это было против всей его натуры.
Но он был и прагматиком. Он понимал, что мои слова — не пустая угроза. Он взвешивал риски. И чаши весов, казалось, застыли в равновесии.
И в этот самый момент, когда тишина в палатке стала почти осязаемой, произошло нечто странное.
По пологу палатки вдруг пронеёсся резкий порыв ледяного ветра, хотя снаружи был полный штиль. Десяток свечей, освещавших палатку, на мгновение погасли, а затем вспыхнули вновь, но их пламя стало неестественным, призрачно-зелёным. Температура в палатке резко упала. Я почувствовал её присутствие. Анаи. Она вмешалась.
Архай замер. Его глаза, до этого цепкие и живые, вдруг остекленели, взгляд сфокусировался на точке где-то за моим плечом. Он словно окаменел. Я знал, что происходит. Богиня говорила с ним. Посылала ему короткое, но ясное видение, приказ, откровение — я не знал, что именно, но результат был очевиден. Это длилось не больше нескольких секунд, но мне они показались вечностью.
Затем зелёный огонь свечей снова стал нормальным, жёлтым. Порыв ветра стих. Архай несколько раз моргнул, словно выныривая из глубокой воды, и тяжело, прерывисто вздохнул. Он медленно поднял на меня взгляд, и я увидел, что это взгляд совсем другого человека. В нем больше не было сомнений, не было гордыни. Только понимание и какая-то фатальная покорность, но вместе с тем и внутренний свет. За минуту он, кажется, помолодел на десять лет.
— Я всё понял, — сказал он тихо, и его голос прозвучал устало. Он потёр лицо ладонями. — Видите ли, господин посланник… я, как бывший степняк… мы в степи всегда поклонялись своим богам. И главной среди них была Хранительница. Богиня-Мать. Та, кого Вы, городские, зовёте Анаей.
Он посмотрел на меня так, словно видел меня впервые.
— Я признаю власть этого Вашего Рэда… Нового короля Рэда. Я разверну армию.
Я понял, что богиня завершила за меня всю работу. Она не просто убедила его. Она общалась с ним, как со своим верным последователем. Моя миссия была выполнена.
Я обошёл стол и протянул Архаю руку.
— Лучшая битва, воевода, эта та, которой не было. Вы только что сохранили жизни своих сограждан, жителей столицы и жизни своих солдат, Вы уберегли страну от смуты и риска внешнего вторжения, потому что соседи… Они всегда ищут возможности укусить слабого, такова политика. А ещё, Вы не пожалеете, воевода. Вы сработаетесь с королём Рэдом, — сказал я с искренней улыбкой. — Он, как и Вы, воин, а не придворный интриган. Он ценит прямых и честных людей.
Архай посмотрел на мою протянутую руку, потом на голову Цербера, которая всё ещё лежала на столе, и криво усмехнулся, пожав мне руку.
Я стоял на широком каменном балконе, который раньше, вероятно, служил королю Коннэблю для наблюдения за парадами или казнями на площади.
Утро было холодным и серым. Низкие облака цеплялись за шпили дворца, а воздух был влажным и пах остывшим камнем, дымом и чем-то ещё — едва уловимым запахом крови, который, казалось, въелся в саму брусчатку Лемеза.
Хаос последних дней, сменился насторожённой тишиной. Город просыпался, но делал это не как обычно, с грохотом телег, криками торговцев и руганью возниц. Он просыпался, как больной после тяжёлой операции, боязливо, неуверенно, прислушиваясь к каждому новому звуку, пытаясь понять, что именно ему отрезали и не начнёт ли он умирать прямо сейчас.
Внизу, на улицах, начиналось движение.
Из дверей домов, как тараканы после дезинсекции, по одному, по двое, выходили горожане. Они не спешили по своим делам. Они собирались небольшими группами на углах, на площадях, перешёптывались, бросали испуганные, вороватые взгляды на дворец, на стены, на флаги, которые ещё не успели сменить.
