— Чего-о! Да там и было-то один раз всего… Забежал я на огонёк к нему, холодно было…, - начал оправдываться Ханс.
— Демоны тебя задери и с Магдалом твоим, Ханс! Рассказывай уже, что было-то? Ну? — нетерпеливо прошептал осторожный Эрик.
— Ну вот, идём мы с оме этим, значит, мимо лотка, — Ханс, низко нагнувшись над столом, начал помогать своему рассказу руками, — и вдруг, будто толкнул меня кто, по затылку. Я обернулся, а сзади за нами идут трое: Чёрный человек — говорят. И в оме этого пальцами тычут! Меня увидели — и врассыпную! Тут-то меня и прòняло — оме-то этот Чёрный человек и есть!
— О-о! — выдохнула подвыпившая компания.
Молодой омега с белым фартучком на поясе, разносивший кружки с пивом, остановился около стола послушать о чём говорят стражники.
Герборт заметил его и с размаху хлопнул по мелкой заднице, провожая дальше:
— А ты, что встал. Пива неси!
— Точно! Он это! — высказался потерявший осторожность Эрик после того, как омега ушёл, — я вот дежурил сегодня в подвале. Там этого приволокли сегодня — душегуба безрукого. Уж как он орал! Как орал! Демон, говорит, кости-то у него из рук вынул, и из ног тоже вынул, это чтобы он не убежал, значица. А демон-то этот, душегуб орёт, и есть Чёрный человек. Вот!
— Так выходит, оме-то, с которым я сегодня… Демон? — ужаснулся Ханс.
— Так и выходит, только об этом — никому! — Эрик поводил перед носами порядком уже пьяных стражников пальцем.
Настроение выпивать пропало. Ханс расплатился с кабатчиком и компания молча потянулась на выход в метельную ночь.
Ют обнял озябшими руками Сиджи. Их не кормили уже несколько дней и Сиджи ослаб от голода и постоянно мёрз. Господин не шёл. Но сказано: «Господин твой любит тебя, а служение Ему есть высшая честь и высшее наслаждение. Если Господин твой повелел лежать молча, то ты должен исполнить желание его. И тебя не должно быть видно и слышно.»
Ют в полубезумии шептал в ухо Сиджи:
— Чтобы служить верно и правильно — следует очистить чувства и желания и научиться управлять ими. И коль скажет Господин — «это нельзя», то, как бы ни было это желанно тебе — укроти возжелание твоё.
Сиджи изредка согласно качал головой и шептал в ответ:
— Опечалить Господина — грех. Страшный грех. Стыдно, Ют. А я не хочу опечалить Господина нашего… Обними меня покрепче, холодно.
Сиджи тыкался холодным носиком на исхудавшем лице в шею Юта и шептал в полузабытьи:
— Нам повезло, Ют, выбрали нас среди многих. Обратили на нас лицо своё. И ныне обрели мы смысл и свет жизни своей. Дана нам честь. Высшая честь, что может быть дана сынам человеческим — честь служения.
Сиджи забывался тревожным беспокойным сном. Стонал и стонами будил тоже дремавшего Юта.
— Господин нуждается в нас… Лик господина можно увидеть, голос его — услышать. И заслужить высшее счастье — его благоволение…
Однажды, ненадолго очнувшись от морока, Сиджи прошептал в ухо Юта:
— Братик, Чёрный человек… Заберёт нас… И всё кончится. Всё…
На вопросы Юта Сиджи не ответил — забылся от слабости.
Ют, подползая на руках к краю топчана — ног не было, на котором они лежали с Сиджи, брал кувшинчик с узким носиком и осторожно, приподняв голову, поил Сиджи, также осторожно, стараясь не пролить ни капли, пил сам. Немного, по два глотка ему и Сиджи — воды было мало.
Потом приникал к безрукому и безногому телу Сиджи и омеги пытались согреться в тёмном пустом подвале, укрывшись ветхим тряпьём.
Помощник Господина давно уже не приходил. Кормить несчастных было некому.
Впав в полуобморочное состояние от голода и холода, омеги не видели и не слышали, как в дом ворвались стражники и начали обыскивать его. Распахнули дверь в стылый подвал. И, наверное, их никто бы не увидел — Ют закопал их в грязные тряпки с головой, если бы один из стражников, проходивших мимо топчана, не решил проверить — нет ли там чего. Откинув тряпьё он увидел лежащих без движения бледно-прозрачных от голода омег.
Детишек доставили в лазарет при городской страже. Был вызван мастер Дитрих — целитель специализирующийся, в том числе и на детях. Он осмотрел омег, нашёл, что они сильно истощены и присоветовал специальную диету для выведения детей из голодного состояния. Отто фон Эстельфельд распорядился и два стражника побежали на базар.
«Да, Шварцман был прав — детей надо куда-то пристроить. И с головами у них, похоже как, не всё в порядке. Они всё время говорят о каком-то господине. И имени не называют.»
Дом, в котором жили Хени и Дибо, был отмыт от крови и прибран целой бригадой, нанятых за небольшие деньги пожилых омег. В течение двух дней начальник стражи выписал из родной деревни, из которой он когда-то, несмышлёным пацаном, пришёл в Майнау и попал в добрые руки Вернера фон Хольца, тогдашнего заместителя начальника городской стражи, пожилую пару — дедушку Штайна и его супруга Элка.