Фон Хольц приметил сообразительного парнишку и привёл в свой бездетный дом к неописуемой радости Хени и Дибо. Омеги души не чаяли в Отто и он платил им тем же. Подрос, поступил в городскую стражу. Учился. Двигался по службе. Дослужился до офицера, вместе с земельным наделом получил приставку «фон», затем продвинулся до начальника стражи — наместник приметил молодого способного альфу. Помогли и хорошие рекомендации фон Хольца, к тому времени вышедшего в отставку. Постаревший заместитель начальника стражи умер, Хени и Дибо стали коротать свои дни в доме, доставшемся им от супруга, а Отто два-три раза в неделю забегал к гостеприимным омегам, заменившим ему в своё время родителей. И вот… Их убили. Убийца найден и, более того, во всём сознался.
Проходя по бывшему когда-то родным дому, фон Эстельфельд с болью в сердце рассматривал привычную обстановку опустевшего жилища…
Гостиная. Здесь любил сидеть на каминной полке Господин Ди. Откуда он у Хени и Дибо? Сколько себя Отто помнил, Господин Ди всегда был. Сколько же ему лет? Кошки, ведь, недолго живут — лет пятнадцать-двадцать. А он…
Кабинет Вернера фон Хольца. Книги с золочёным тиснением корешков в старинном шкафу… В последние годы Хени обустроил в кабинете покойного мужа свою швейную мастерскую. В углу у окна стояла швейная машинка. Омеги, не слишком богатые соседи приходили к нему, кто с чем. В хозяйстве всегда найдётся дело для ловких рук, умеющих шить.
Кухня… Каким мастером, сравнимым с ресторанным поваром, никак не меньше, был Дибо! Его пироги… И теперь его тоже нет.
Почему так!
Штайн и Элк, как это часто бывает с людьми долго прожившими вместе, были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Отто их знал ещё тогда, когда сам жил в рыбацкой деревне, недалеко от Майнау. Старики всегда были ласковы с сиротой и чем могли подкармливали его. А сейчас, узнав, что их ещё крепкие руки требуются в Майнау, откликнулись на просьбу Отто фон Эстельфельда. У старика Штайна был ещё один супруг — Джит, но жизнь в рыбацкой деревне у сурового холодного моря нелегка и Джит умер родами. Ребёнок не выжил. Элк беременел раз за разом, но беременности оканчивались выкидышами. И в конце концов Штайн перестал надеяться — видно Великая Сила не хочет, чтобы у Штайна были дети. Ни одного слова не было сказано между ними о детях, но много было сказано в мыслях, без слов. Поняли они, что живут единой жизнью: Штайн для Элка, а Элк для Штайна, и никакой отдельной жизни, каждому для себя, у них уже давным-давно нет. Так и старели Штайн и Элк, обратив всю свою нерастраченную любовь друг на друга. И вот, вызов от малыша Отто. Собрались не раздумывая…
Дети, один без ног, а второй не только без ног, но и без рук, держались друг за друга так, что и мыть их, выдирая из кожи въевшийся запах подвала и нечистот, пришлось только вдвоём. Блондинистый Ют, хныча от бессилия и страха, вцепился тонкими прозрачными ручками в тело Сиджи и молча, смотря огромными газельими серыми глазами, умолял не разлучать его с Сиджи. У старого Штайна сердце разрывалось на части, когда они с Элком попытались по очереди помыть детей. Наполнили тёплой водой ванну и так и перенесли обоих в неё. Сиджи, с короткими волосами цвета красного дерева и нежной, белой, как у альбиноса прозрачной кожей, под которой были видны все сосуды, не открывал глаз и только едва слышно шептал как мантру:
— Ничто не должно оскорблять взгляд Господина. Ни дерзостью, ни беспорядком, ни суетой. Нет высшего стыда и несчастия, как опечалить Господина своего. Это — нестерпимо и невыносимо. Спасибо тебе, Великая Сила: ты дала мне доброго Господина! Его милостью я живу. Он! Он! Тратит на меня, недостойного, неумелого, ни на что не годного — силы и время своё. Чтоб я стал чем-то годным. Чем-то из того, чем возможно стать человеку! Рабом верным. Истинным слугой. Лучшим и преданнейшим. И руки мои и ноги… нет у меня ничего своего! Ничего нет! Единственная нить в этом мире, единственный здесь луч света — мой господин. Единственный, кто думает обо мне, заботится… Ведь я же — его раб, я же — принадлежу ему. Весь. Полностью. Душой и телом. Моему Господину…
— Я… я тоже принадлежу моему Господину, — вторил Ют почти бредящему Сиджи.
— Дети, — шептали, заливаясь слезами и Штайн и Элк, — где вы этого набрались?… Откуда это?
— Наш Господин…, - Ют едва выдохнул, а Сиджи обессиленно замолчал, — Он принял, заметил нас… и… и… соблаговолил! Он всё может! Всё знает, он был столько раз добр к нам! Только по доброте его мы живём. Ведь он — владетель наш, наш хозяин. Единственный. Во всём мире… Восхитительно любимый… Заботливый… Добрый… Милосердный… Всё, что он делает — правильно. Ему не понравились мои ноги и я тоже не хочу их. Ему не понравились руки и ноги Сиджи и Сиджи не хочет их. Это — правильно…