Я лопатил в голове сохранённую брошюрку-памятку о построении порталов. Есть ли там возможность менять звук в зависимости от расстояния? И вообще, как звук от микропортала распространяется? Что-то ведь было.
В памятке указывалось, что расстояние действия микропортала было сравнительно небольшим — не более двадцати вегштунде, значит, километров 80–90 у нас есть. Но звук не меняется. Либо есть — либо нет. Эх-х, ракетницу бы им! А что, я подлетаю назад по компасу, командую и они ракету выпускают.
Ради изготовления пары микропорталов я израсходовал четыре серебряных гульдена! Серебро, как было сказано в памятке, лучше всего подходит для портальных медальонов. Пара гульденов сплавлялась вместе и получалась блямба, сантиметров пяти в диаметре. Я расписал их рунами связи и один из медальонов отдал Эльфи. Неширокий ремешок тонкой кожи был одет омеге на шею, к нему крепился микропортал. Палец на него и можно говорить.
На следующий день мы с Эльфи на ЛА-1 поднялись вверх (тяжеленько!), я раскрыл перед лавкой щит и по компасу и часам летел не торопясь на юг минут пять. Сел, высадил нервничающего Эльфи, внимательно осмотрел местность (телепортом-то надо подстраховаться), взлетел и пошёл на юг, периодически разговаривая с паникующим омегой. Наконец, связь пропала. Летел я час, местный час, это сто минут, значит, скорость полёта около 90 километров в час. Возвращаемся. Связь восстановилась. Засекаю время и, по возможности, с той же скоростью лечу назад. Так, Эльфи где-то здесь. Я подёргал нашу связь истинных, жамкая шарик его личности. Паника омеги сменилась возбуждением. Пусть уж лучше так, чем страх.
Эльфи сидел на прошлогодних листьях под толстым дубом, под которым я его нарочно оставил, чтобы было проще искать. Тепло, солнце падало на лицо и омега щурился. Страх от того, что оме оставил его одного в лесу сменился возбуждением, оно то нарастало, то пропадало — видимо оме, в очередной раз, издеваясь над своим Личным Слугой, опять развлекался. Эльфи сжал зубы и сунул руку в промежность. Было хорошо… Ещё как… хорошо…, внизу, ниже пупка бушевал пожар, попка намокла, да так, что Эльфи, давно не испытывавший сексуального возбуждения — на ранних сроках это нежелательно, почувствовал, что штаны придётся стирать.
— Ну вот, стоило одного оставить, как он обдрочился весь, — раздалось из-за дерева.
— Оме! — обиженно взвизгнул Эльфи.
Связь истинных нас выручила, конкретного места она не показывала, но направление определить позволяла. И тем точнее, чем сильнее я получал обратную связь от Эльфи. А обратная связь… Она такая… В общем, я чувствовал сексуальное возбуждение омеги и шёл на него как по маяку.
Эдак он у меня замастурбируется насмерть пока до Лирнесса дойдём.
Весна полностью вступила в свои права. Деревья покрылись цыплячьим пухом молодой листвы. Кусты орешника стояли покрытые золотистыми серёжками. Лёгкий ветерок, залетавший иногда в наш лес, срывал целые облака зеленовато-прозрачной пыльцы, колебля мохнатые длинные соцветия.
Огромные шмели, басовито гудя, солидно, со знанием дела, занимались поиском пока ещё редких первоцветов. Бесцеремонно пригибая лепестки, влезали в раскрытые венчики, копошились там и перемазанные пыльцой, победно трубя, летели к следующему голубоватому цветку.
Я отчего-то полюбил сидеть на солцепёке, привалившись к нагретой бревенчатой стене, наблюдал оживающий после суровой зимы лес, слушал шелест ветра, сухие палочные удары друг о друга пока ещё голых ветвей, вопли ворòн возле растрёпанных гнёзд. Блаженно щурился и вдыхал терпкие, горьковатые запахи молодых листочков, прошлогодних бурых листьев, слушал теньканье синиц…
А потом заболел Веник. Несколько раз я выносил его на солнышко. Ребёнок с удовольствием сам (!) сидел в ещё зимой сделанной для моциона на свежем воздухе деревянной люльке, держался ручками за гладкие бортики. Вертел головой, наблюдая весеннюю жизнь леса. Жмурил ярко-синие глаза искусника. И вроде бы холодного ветра не было, и одевали мы его с Эльфи, а вот поди ж ты…
В ночь поднялась температура, Веник не реагировал на свет и наши разговоры, поесть не смог — срыгнул всё, что ему дали и только жадно пил. Я, пытаясь сбросить, судя по всему запредельную температуру, обтирал его влажным полотенцем, смоченным разведённой тёплой аквавитой. Он задыхался, мучительно кашлял — в лёгких всё хлюпало и булькало, весь горел, красное личико осунулось, под глазами появились круги. В общем, ночь прошла в сплошных мучениях.
Утром, едва рассвело, я с ребёнком на руках рванул в город — нужно было показать младенца мастеру Дитриху — целителю.
Аделька убежал с запиской по уже знакомому адресу и ближе к полудню целитель прибыл. Осмотрел Веника, покачал головой, затем оглядел меня, проведшего ночь на ногах: