— Вонючая задница, — прокряхтел он в адрес толстогубого.
Опавший член второго вывалился из ануса и следом за ним густым потоком потянулась тёмная кровь смешанная со спермой.
— До чего же сладкая тварь! Благородный! Каждый раз как впервые, — толстогубый вытер волосами пленника свою промежность, оттолкнул голову изнасилованного, поднялся и стал одевать штаны.
— Блядь! Нам не нужно чтобы эта тварь сдохла, — второй, придерживая одной рукой бедро заключённого, разглядывал дело своих рук (вернее члена).
— Принеси воды, — сказал он толстогубому.
— Чего раскомандовался! — толстогубый расправлял в штанах своё славно поработавшее хозяйство и не горел желанием куда-то идти.
— Хочешь загреметь на его место? — сказал второй, оттаскивая пленника за ноги на середину камеры и размазывая лужу крови, натёкшую из ануса заключённого.
— Ты знаешь кто он такой. Если он сдохнет, его хозяин устроит нам весёлую жизнь — второй перевернул пленника на правый бок.
— О, Великая Сила! Я сказал, неси воды!.
Поправляя забившиеся в задницу штаны, толстогубый вышел из камеры в коридор. Вернулся с ведром в руках.
— Плесни на него, — второй ткнул пальцем в лежащего на полу.
Толстогубый, размахнувшись вылил ведро ледяной воды на пленника.
— Мауль, неси ещё — велел второй.
— Может хватит, Баух?
— Нет, нет, нужно ещё, видишь, он не шевелится?
— Баух, когда он очнётся, будем его привязывать? — Мауль, присев разглядывал лежащего, который как раз очнулся, шевельнул головой и застонал, — ich liebe es, wenn wir ihn binden, gerade cumming. Schau, ich bin aufgestanden[5], - Мауль, встав, показывал Бауху оттопыренные в промежности штаны.
— Du bist ein Arschloch? Er wird jetzt sterben.[6] — steh auf, aasfresser[7], - Баух потрогал ногой моё плечо, поясницу. Позвоночник тут же прострелило болью.
Я шевельнул правой рукой, осторожно подтянул ноги к животу. Голова гудела.
«Да пошло оно всё! Помирать, так с музыкой! Не жили хорошо, нехуй и начинать!»
Я повернулся на живот, оттолкнувшись ногами от пола, не обращая внимание на круги, поплывшие в глазу от боли, с воем толкнул в колени стоявшего передо мной Мауля, обхватил его за голени и дёрнул на себя. Не ожидавший такого, Мауль, плашмя грохнулся на спину, хрястнувшись затылком о каменный пол.
Я подхватил скрюченными пальцами правой руки деревянное ведро, в котором Мауль носил воду, и махнул им по голове Бауха, бросившегося на меня. Ведро разлетелось, полетели щепки. Баух схватился на левое ухо и присел, подвывая.
Осклизываясь на мокром полу, наступив на Мауля, я рванул к двери. Выскочил из камеры, уцепился обеими искалеченными руками за ручку двери и что есть силы потянул её за собой. Немазанные петли завизжали, дверь захлопнулась, основанием левой ладони я толкал засов в паз. Кое-как засов вошёл на пару сантиметров, дверь уже было не открыть.
«Пока в организме плещется адреналин надо бежать, сколько смогу, но хоть сдохну на свободе, фашисты проклятые, живым не дамся, ещё вас, тварей с собой утяну как можно больше».
Уцепив правой рукой здоровенное кольцо с ключами, торчавшими в замке (вот идиоты, кто так ключи оставляет!), я шкандыбая и корчась от боли в заднице, оставляя за собой дорожку из крови, со всей возможной скоростью двигался по коридору моей тюрьмы.
«Ойся, ты ойся, ты меня не бойся, я тебя не трòну, ты не беспокойся — русские не сдаются!»
Поворот.
Выглянул на мгновение — никого.
В конце коридора видна дверь, открытая на улицу.
Солнце.
Лучи полуденного солнца ярко освещали мощёный камнем двор, каменный колодец с продёрнутой через металлический блок верёвкой, коновязь справа от него.
Я остановился, стараясь перетерпеть вновь проявившуюся боль, привалился боком к стене, закрыл рот кистью левой руки в попытках сдержать кашель. Знобило. Тело вновь колотило в приступе кашля. От потери крови кружилась голова. Ноги стали предательски дрожать.
«Нет, нет, кашлять нельзя. Если упаду — больше не встану.»
Прислушался. Во дворе моей тюрьмы шелестел ветерок в листьях стоявших где-то недалеко деревьев, пересвистывались птицы. Издалека, на самой грани слышимости, прилетел петушиный крик.
«Идиллия, блядь».
Тишина. Закрытых мной в камере придурков пока никто не хватился…
Сзади, в коридоре, откуда тянулась дорожка моей крови, послышался крик и стук кулаков и пинков в дверь запертой мною камеры.
«Очухались, уроды!».
Кольцо с ключами от камер звякнуло на руке. Ладонью левой руки втиснул самый большой ключ из висевших на кольце между скрюченных пальцев правой руки, ушко ключа упер в ладонь той же руки. Получилось хоть какое-то оружие — если ткнуть в лицо таким ключом, может быть отвлечёт.
Оттолкнувшись от стены, вытирая кулаком заслюнявленный рот, подался вперед, на выход.
Мне не хватило буквально двух шагов чтобы вырваться наружу.
Здоровенный мужик, одетый в серую хламиду, закрыл собой дверной проём и сделал шаг в коридор тюрьмы.
Я едва доставал ему до груди.
«Да что ж такое-то! Ты ещё откуда взялся!»
Собрав последние силы, я завизжал и кинулся на мужика, целясь зажатым в руке ключом в его лицо.