Коротко стриженные юные мальчики-омеги, умело накрашенные, обученные лучшими учителями наслаждений (тоже рабами), блестя и благоухая натёртыми розовым маслом обнажёнными телами, на которых не было ничего кроме тонких золотых цепочек, звенящих браслетов на руках и ногах, да крохотной, в ладонь длиной, набедренной повязки спереди (впрочем, ничего не скрывавшей), оставлявшей открытой круглые попки — в самом деле, кому же понравится когда над его блюдом голым членом машут, разносили золотые блюда с жареными и варёными овощами, запечённым с острыми травами мясом, птицей, рыбой. Такие же юные мальчики, накрашенные не хуже омег, но уже альфы — для любителей, с длинными волосами, у кого искусно заплетёнными, у кого распущенными, в таких же цепочках и браслетах, но с набедренными повязками подлиннее (играли роль размеры членов) — в пару ладоней и тоже только спереди, разливали из изысканных, с красными фигурами, чёрного лака, кратеров еллинской работы и подавали в серебряных чашах багряную кровь фалернской лозы. Традиционно считалось, что серебряная чаша для вина способна уберечь пьющего от яда — серебро темнеет если в вине есть отрава.
— Гости мои, — открыл пир Красс, — всё это, — он повёл рукой над столами, — для вас! Небо было благосклонно ко мне и сегодня я пригласил вас разделить со мной его благословение.
— За благословенного! — подхватил кто-то из клиентов Красса.
— За благословенного! За благословенного! — раздались крики.
Перед Крассом, звякнув браслетами, опустив лицо вниз, так, что длинные распущенные русые волосы скрыли щёки и плечи, опустился на колено миловидный мальчик-раб альфа, протягивая ему двумя руками чашу с вином.
Красс, возлежавший на золочёном ложе с причудливо изогнутыми ножками в виде львиных лап в белой шёлковой тоге с широкой пурпурной каймой, поморщился — ему не нравились альфы-наложники. Он, как человек традиционных взглядов, не разделял захватившую Вечный город моду на любовные отношения между альфами — неважно, рабами или свободными.
По той же причине на пиру отсутствовали и супруги Красса. Их у Марка Лициния было трое. Первые принесли по мальчику-альфе каждый, а третий сейчас был беременным. Обширный гинекей, обставленный и украшенный не хуже палатинских дворцов был к услугам супругов, но выход из него, как и выход из дома — только с разрешения хозяина и супруга. Марк Лициний Красс совершенно справедливо полагал, что место супруга только в доме, на омежьей половине, а дела мужа — это дела мужа. И гости присутствовали без супругов, зная вкусы хозяина, не одобрявшего распространившуюся в последнее время моду таскать с собой на пиры супругов-омег.
Чашу хозяин принял, но взглянув на управляющего, стоявшего у колонны со сложенными под тонким хитоном руками, и пристально наблюдавшим течение пира, поднял бровь. Мальчик, передав чашу хозяину, удалился. Управитель тут же поклонился Крассу, Марк Лициний, сжав кулак, выставил большой палец. Управитель понимающе смежил веки.
Мальчика-альфу увели. Управитель пару раз, показав какие-то знаки, махнул рукой и вино хозяину подавал теперь омега — тоненький светловолосый мальчик.
— Эй, Красс, — толстый сенатор Криспин Фульв, уже отпил из своей чаши и теперь тискал попку мальчишки поднёсшего ему вино, — зря ты так, не нужен раб, отдал бы мне…
Сенатор завалил мальчишку поперёк ложа на живот, локтём устроился на его спине, а недопитую чашу пристроил на одной из ягодиц раба. Мальчик-альфа покорно прикрыл глаза.
— Друг, я бы с удовольствием, но ведь и у тебя они живут недолго, — ответил хозяин, подмигнув сенатору.
Подвыпивший толстяк оглушительно захохотал. Пара клиентов, видя, что смех разносится от ложа патрòна, тоже угодливо захихикали.
— Тогда, отдай мне этого, — Криспин с размаху шлёпнул ладонью с толстыми пальцами по нежной ягодичке, на белой коже вспыхнула красная пятерня. Мальчик закусил губу.
— Да он и так твой…, - ответил Красс пригубливая вино и отщипывая кусочек хлеба с подсунутого под его руку подавальщиком-омегой, но уже тёмненьким, блюда.
Сенатор из плебейской семьи, его манеры раздражали Красса. Да и мужеложец. Но богат и влиятелен. Очень влиятелен.
Красс оттопырил палец, указывая на персик и тёмненький омежка, быстро отставив блюдо с хлебом, поднёс хозяину блюдо с фруктами.
Музыканты — все сплошь омеги, не столько одетые, сколько изысканно раздетые, играли на флейтах, арфе, мандолине, скрипке и барабанах, а стриженый солист, с косой длинной разноцветной чёлкой, закрывавшей левый глаз и половину лица, извиваясь в жёлтом свете ламп, пел высоким приятным голосом: