Вот так… оме Лисбет, вот так они кончили…
Лизелот привалившись головой к косяку двери плакал и не стеснялся слёз.
Я продолжал:
— Но это ещё не всё.
На исходе тридцатого дня после роковой для восставших битвы, Красс вернулся из похода, и вот когда Вечный город опустел и уснул, оставив бодрствовать только ночную стражу, когда окончательно погрузился он в липкий, не давший облегчения после дневного зноя мрак, консул тайно, в сопровождении двух телохранителей покинул свой дворец и отправился на окраину к проклятым зловонным болотам, где, как ему было известно через личных шпионов, стояла старая, ободранная лачуга. Шедший впереди телохранитель резко раздёрнул бамбуковый занавес у входа и ворвался в лачугу. Убедившись в том, что никакая опасность не угрожает консулу, он знаком пригласил его войти, а сам вместе с напарником остался у входа.
Сидевший на полу с поджатыми ногами старый, даже древний омега со спутанными длинными седыми космами на голове не шелохнулся. Уставившись своими мёртвыми глазницами куда-то вдаль, сквозь стену лачуги, он, покачиваясь, словно бы вслушивался во что-то. И его нисколько не удивил ночной визит Красса.
— Я знал, консул, что ты придёшь именно сегодня, я знал это уже тридцать дней назад, когда почувствовал жестокую боль от твоего появления в городе. Когда шёл тебе только второй год, Марк, и отец твой уходил в Великий Морской Поход, я знал, что вернётся он из похода опозоренный, потерявший всё свое воинство, спасшийся лишь моими молитвами небу. Я знал, что ворвётся он в мои покои (а ведь я тогда жил во дворце, мой консул!) глубокой ночью, такой же душной, как эта ночь, в бессильной ярости выместит на мне всю горечь и весь позор своего поражения и прикажет выжечь мои глаза, в которые накануне Великого Морского Похода взглянула кровавая звезда Арристо и предсказала скорый и неминуемый позор.
Твой отец тогда назвал меня виновником всех бед и несчастий, обрушившихся на него, и прогнал меня на эти проклятые ядовитые болота, под страхом смерти запретив людям не только общаться со мной и помогать чем-либо, но и велев обходить мою хижину дальней дорогой как страшное место, в котором поселилась смерть. Твой отец не мог умертвить меня, может быть, побоявшись навлечь на себя еще более тяжкие напасти, а может быть, потому, что любил меня. Вот почему, когда тридцать дней назад я почувствовал тебя в городе, я знал, что сегодня ночью ты появишься здесь.
Вот почему, когда консул вошел в хижину, сидевший на полу с поджатыми ногами старый омега даже не шелохнулся. Уставившись своими пустыми глазницами куда-то вдаль, сквозь стену лачуги, он словно бы вслушивался во что-то.
Красс опустился перед омегой, ставшим безымянным, на колени, и он погладил его волосы своей морщинистой рукой так, как гладит папа сына, который неожиданно вдруг задает ему совсем не детский вопрос.
— Ты стал взрослым, консул. Ты долго оставался ребёнком, потому что окружавшие тебя чиновники, горожане и рабы хотели, чтобы ты как можно дольше оставался ребёнком, благодаря которому можно удобно устроиться в этой жизни. Рабам — в рабской, горожанам — в городской, чиновникам — в чиновной. Но ты стал взрослым, Красс, и небо, бывшее над тобой сорок два года безоблачным, затягивается тяжёлыми черными тучами. Взгляни на Священную гору Тобу. Она сердится. Это дурной знак, консул. Я слышу вой чудовищного огня и грохот исполинских волн, которые родятся из пучины и устремятся навстречу этому огню. И в хаосе, возникшем при их соприкосновении, погибнет всё живое. Ты породишь силу, Красс, которая тебя же и погубит. Но ещё не поздно, Марк Лициний, умилостивить Священную Тобу и вызвать ветер, который разгонит тяжёлые тучи и снова сделает небо над тобой безоблачным. Растопчи в себе свободного человека, консул! Стань шакалом и утоли голод шакала, используя силу и коварство шакала, наешься досыта, до икоты, а потом выблюй все, что еще недавно было ароматным, заветным и желанным плодом, и усни в этой блевотине. Когда же очнешься, брось, оставь пленника, чтобы он никогда не напоминал он тебе о том, как ты стал шакалом. И ты снова будешь ребёнком, консул! Удобным для всех ребёнком. И умрешь ребёнком в глубокой старости. И будут оплакивать твою смерть и рабы, которых ты же и сделал рабами, и стражники и надсмотрщики, которых ты же и сделал стражниками и надсмотрщиками. Но потом, являясь каждый раз в новой жизни, в иной плоти, ты будешь или змеей, или шакалом, или рабом, и никогда не дано тебе будет ощутить высшее телесное и духовное наслаждение, и твоя рабская сущность, или шакалья, или сущность стервятника всегда будут напоминать тебе то далекое время, когда ты мог стать, но не стал свободным. Еще не поздно, консул! Еще ты можешь выбрать. Впрочем, будет так, как должно быть, потому что я не знаю, консул, кем ты был в прошлой жизни — леопардом или корабельной крысой…
Красс поднялся и молча вышел из хижины.
Безымянный омега по-прежнему смотрел своими пустыми глазницами куда-то вдаль, сквозь стену, и словно бы вслушивался во что-то…