Но ланиста не был бы ланистой — одним из лучших держателей гладиаторских школ в Риме, если бы не понимал, что первый бой гладиатора в котором он победил, должен быть поощрён. А потому…
Загремел засов двери (мне ли не знать как гремят засовы тюремных дверей!).
— Пошёл!
В каземат втолкнули кого-то. Обнажённый (было жарко) Спартак повернул голову к двери — он лежал на животе — спина была располосована бичом.
Омега. Раб. Тёмные волосы неровно кое-как обрезаны — где-то касаясь худых плеч, а где-то высоко до затылка. На теле какая-то бурая, обтерханная по краю, накидка из грубой ткани до колен, подпоясанная веревкой, босой. Лицо вытянутое. Карие глаза навыкате. Ну, мог бы быть и посимпатичнее. Уши торчат… Единственное, что привлекает внимание — губы. Крупные, безупречной формы. Бутон, а не губы.
Омега несмело подошёл и опустился на колени у скамьи лицом вдоль неё, сел на пятки. Спартак пошевелился и опущенные глаза вошедшего испуганно прыгнули, он сжал пальцы рук, сложенные на коленях так, что они побелели… Боится… Наверное били… И не раз… А кто он здесь? Просто дыра для слива спермы… Гладиаторы неуравновешены — сказывается хождение по краю жизни и смерти и секс, тем более с покорным существом, помогает выпустить пар. И умный ланиста использует инстинкт продолжения рода, обостряющийся в минуты опасности до крайности, для дрессировки рабов-смертников.
Сейчас этот омега — раб, рождённый в рабском бараке, один из двух десятков рабов-омег, специально предназначенных для плотских утех гладиаторов — награда Спартаку за его победу над собственным другом. Другом, который был с ним с самого первого их боя с войсками империи, они вместе видели, как была раздавлена их родина железной пятой римского солдата. И вместе с Криксом они были впряжены в числе многих в колесницу Красса. Спартак до хруста сжал зубы и омега испуганно отшатнулся, полагая, что злоба гладиатора направлена на него.
— Не бойся, — буркнул гладиатор, уткнувшись лицом в локоть согнутой руки.
Омега едва слышно выдохнул — бить не будут. Сейчас… потом — неизвестно…
— Ты кто? — прошептал Спартак, повернув лицо к так и сидевшему без движения на пятках омеге.
— У… ушастый…
У рабов нет имён — только клички.
Спартак выдохнул сквозь зубы, снова уткнулся в локоть. Боль от потери друга, убитого собственной рукой, грызла его, наполняя невыразимой тоской.
Гладиатор тяжело, в голос, вздохнул, завозился и сел, осторожно привалившись исполосованной бичом спиной к стене.
Омега закусил губу и опустил голову ниже. Смертник был обнажён и сейчас потребует секса. Они всегда трахают после боя — молча, больно, жестоко… А кто-то ещё и издевается… Калечить рабских подстилок нельзя — ланиста хитрый — такого гладиатора сразу переведут из относительно комфортного каземата в глухой подземный каменный мешок. И будут выводить только для боя или тренировок. А вот ударить или заставить вылизывать потное тело… Ах, эти губы — проклятие несчастного омеги. Сколько альфовских членов побывало у него во рту — и гладиаторы и стража, и рабы-альфы и даже сам хозяин-ланиста не брезговал иногда присунуть…
— Подай вина…, - гладиатор протянул руку, показывая откуда омега должен взять вино.
В углу каземата на глиняном возвышении, использовавшемся вместо столика, стоял кувшин с выщербленными обгрызенными краями, накрытый чёрствой лепёшкой — в ночь гладиаторов толком не кормили.
Не вставая с колен, Ушастый бросился к кувшину, снял лепёшку и, удерживая её в руке, подал кувшин смертнику. Спартак сделал глоток кислого разведённого вина и только тогда в упор посмотрел на Ушастого, снова застывшего с опущенными глазами у глинобитной кровати гладиатора.
Его не бьют… Пока. И губы… Губы поджать надо… чтобы не видели какие они у него…
Гладиатор отпил ещё, сунул кувшин в руки Ушастого и взял у него лепёшку. С хрустом разломил засохшее хлебо-булочное изделие (!). Пожевал. Снова взял кувшин, сделал пару больших глотков, похрустел давно превратившейся в сухарь лепёшкой.
— Пей…, - Спартак протянул кувшин Ушастому.
Ну, что ж… По крайней мере не так больно и противно будет когда до ебли дело дойдёт. Ушастый осторожно, сразу двумя руками, взял кувшин из крепкой ладони гладиатора. Не поднимая глаз, поднёс ко рту, отпил. Вина им не давали. Никогда. Даже такого. Разведённого в два-три раза.