От папы Ушастый слышал, и тот пока был жив, наставлял единственного выжившего сына, чтобы он никогда не пил сырой воды. Хм… смешно казалось тогда… вода и сырая? Папа пояснил, что сырой водой называется некипячёная вода. Будто бы есть в ней что-то такое… нехорошее. Ушастый запомнил и в память о папе всегда старался пить только воду из котла, в котором варили хлёбово для рабов, или питьё для гладиаторов. Не смотря на жажду приходилось терпеть. Но зато и животом ни разу не мучился. А некоторых иногда у них совсем уносили, окончательно. Сдёрнув с тела вонючие тряпки, стража цепляла крюком за ахиллово сухожилие и волокла труп раба к яме. Потом приезжала телега с известью и засыпала помойную яму по мере её наполнения. Рабы-альфы копали новую… На памяти Ушастого новые ямы рыли четыре раза.
У них, в омежьем закуте общего барака для рабов, смертников не любили. Ночами, не стесняясь подробностей, долго обсуждали кто и как трахает, чего и от кого можно ждать. Кому из омег, что сломали или зуб выбили. Ушастому везло — зубы его были пока целы, переломов тоже не было, а синяки… так, ерунда…
К новым смертникам их еще не водили. Ушастый был первым.
— Папа тебя как звал? — вдруг услышал Ушастый от смертника.
Опустив кувшин с вином ото рта, омега наклонил голову вниз и молчал. Какое этому дело до того как его звал папочка?
— Ну? — смертник несильно толкнул Ушастого в плечо.
— Ф-фрин…, - глаза омеги искоса взметнулись на гладиатора и снова уставились в пол.
— Поможешь мне, Фрин…
Отсосать? Могу… Не бейте только…
Гладиатор оторвал относительно чистый клочок ткани от подстилки, валявшейся на глиняной скамье и, взяв из рук омеги кувшин с вином, намочил его:
— Спину мне протри…
Спартак лёг на живот и Фрин, с трудом вглядываясь в ночной полумрак каземата, осторожно начал промокать ссадины от ударов бича.
— Руки у тебя лёгкие, — сказал в подстилку гладиатор.
А то. Сколько раз приходилось обихаживать побитых смертниками омег у себя в бараке. Тренировка…
— Дай вина, — снова попросил Спартак, садясь на скамье, — и сам выпей…
На двоих они быстро прикончили кувшин и у Фрина с непривычки закружилась голова. Стало легко-легко. Он уже не боялся смертника. На коленях почему-то стало жуть как неудобно сидеть, омега покачнулся и Спартак, схватив за тонкую руку, перетащил его на скамью, рядом с собой. Горячее тело сильного альфы бросило Фрина в пот и он, стараясь удерживать в голове мысли, разбегающиеся как тараканы на кухне гладиаторской школы, привалился к стене.
— Зовут-то тебя как? — он, что это вслух сказал?
— Спартак, — эхом откликнулся гладиатор, — друг у меня умер…, - вдруг продолжил он, бессмысленно глядя на свои раскрытые ладони, лежавшие на коленях, — убили его… Я убил… Сегодня…
Пьяненькому Фрину стало жалко гладиатора, он придвинулся ближе, осторожно приложил кружившуюся после вина голову щекой к плечу смертника и молча сидел, теребя подол накидки. Трезвый бы ни за что так не сделал!
Здесь я вспомнил как Улька стал моим истинным и продолжил:
— В груди Фрина, что-то начало тянуть, будто бы болело что… Гладиатор, как бы почувствовав что-то только ему слышное, поднял голову, замолчал, задышал чаще и вдруг повернув голову к Фрину уставился на него своими тёмными ставшими огромными в полумраке глазами:
— Ты!
Я… Фрину показалось, что тёплое плечо гладиатора вдруг стало его плечом и к нему сбоку и сзади прижимается кто-то, кто-то очень хороший, свой, родной и близкий. Он протянул руку и обнял горячее, тугое тело смертника, а тот, вырвавшись из объятий омеги, не обращая внимания на закровившие ссадины на спине, резко развернулся к омеге, схватил его лицо в ладони и снова выдохнул, обдав винным запахом:
— Ты!
Фрин поднял руку и стал водить самыми кончиками пальцев по неожиданно ставшему вдруг таким родным лицу — брови, краешки глаз, губы… Где ты был? Где ты был всё это время? Мой… Мой…
И вот в этот момент просто необходимо выбить из Лисбета его зацикленность на музыке, услышанной им от меня. Адажио из «Спартака». Оно. То, что сможет, как встречный пожар погасить эмоциональный срыв целителя. И потом погаснет само. Оставив Лисбета мне.