Ректор удивлённо кашлянул и молча посмотрел на человека в плаще, а у главы Совета и Максимилиана вытянулись лица. Рука Тёмного Ящера, а я теперь знаю его имя — Майн его зовут, Майн фон Клин, сжалась на папке.
А имечко-то странное — подходит как альфе, так и омеге. И голос тоже такой… непонятный.
Как у меня…
Как у меня… Он, что… тоже откуда-то?
Как я?
Меня продрало по спине внезапным озарением. Спокойно, Саня, спокойно… Соблюдайте, как говорится, водяное перемирие.
— Я думаю, что мы решим его положительно, — высказался начальник SS.
Это как? Да — убьём или да — не убьём?
А зайду-ка я к тебе Тёмный Ящер.
Сегодня же. После полуночи.
Жди.
— Ну, вот и договорились, — в голосе ректора прямо слышалось облегчение.
Это они реально могли меня отсюда прямо в тюрячку препроводить? Вот психанул бы я или ещё что-то отчебучил и повели бы под руки…
— Да-а, господа, видимо я был неправ, надеясь на безбедную жизнь в Лирнессе… Извините, ошибся… Так бывает иногда… — я опустил голову и, размышляя, снова потёр пальцем лоб над левой бровью.
Так и до привычки дурацкой недалеко. Бросать это надо. Бросать. Лоб тереть.
— Оме Ульрих? Что с вами? Вы о чём?
— Нет-нет, господа… Ничего. Это я так. О своём. Если мы с вами выяснили всё, — я специально сделал ударение на последнем слове, — то, извините, меня ждут… Оме Элл хочет пообщаться… Я пойду…
Оставив сидящих за спиной, я поднялся — поднялись и они, несколько заторможенно вышел в ту дверь, через которую к нам заходил Элл.
За дверью оказался огромный двухсветовой зал с белыми мраморными стенами, отделанными золотой лепниной и полами в шахматную клетку из белого и чёрного мрамора. В простенках стояли банкетки и диванчики на одном из которых и нашёлся Элл.
Отложив сторòну книжку, которую он листал без видимого интереса, омега встал мне навстречу:
— Оме Ульрих, наконец-то вас эти мужланы оставили в покое! Я так рад!
Иди сюда, красавец мой, мне-то ты и нужен!
Омега трещал и трещал, я отвечал ему что-то, стараясь быть любезным. Он подхватил меня под руку и повёл по залам и коридорам дворца Схолы. Его жилой части. В которой жили ректор, его заместители и десятники факультетов.
Да-а! Теперь ясно, почему Максимилиан так стремился стать десятником.
Десятнику, как пояснил мне Элл, полагается десять комнат во дворце, вне зависимости от размеров семьи. У ректора пятнадцать.
Чего они вчетвером в них делают? — Элл успел рассказать мне, что у него двое детей.
Обычные преподаватели живут не здесь. Для них со сторòны учебной части дворца, в парке выстроены жилые корпуса и отдельно стоящие дома — кому как нравится. Квартиры в них от пяти до восьми комнат — в зависимости от размеров семьи. Это у альф. Целители — те все одинокие
— Скучно, оме Ульрих. У нас тут очень скучно! — жаловался он мне, — верите ли, я ежемесячного бала в Совете города жду как… как… — он замялся, сжал на груди кулачки, подбирая слова, — я вам так завидую, оме Ульрих! Вы столько всего пережили!
— Да чего же я такого пережил?
— Ну, как… Вот ваша жизнь в Тилории… А правда, оме Ульрих, что вы убили своего супруга? Извините, конечно, если я вам напомнил, — серые глаза омеги горели, прямо-таки полыхали, неутолимым любопытством.
Если я ему сейчас не отвечу, то наживу себе врага.
Я осторожно взял в руку ухоженные пальчики Элла — мы с ним так и шли по коридорам Схолы, прошли зимний сад, с широко распахнутыми стеклянными дверями. Зимний сад (зачем он здесь, в тропиках?) окнами выходил в Ущелье Силы и слабый ветерок чуть шевелил широченные листья растений, покачивая побеги и стрелки усыпанные цветами.
— Но, оме… с чего вы решили, что я убил своего супруга?
— Так все говорят…
— Наоборот, оме. Это он чуть меня не убил…
— Ах! — воскликнул оме Элл, широко распахнув глаза и останавливаясь.
Эмпатия хлестнула меня чувством сопереживания, изумления и жгучего любопытства.
Ты мне нужен, мой золотой. Нужен. Ночная кукушка всегда перекукует дневную. Будешь моим агентом влияния. А посему…
И я принялся рассказывать о некоторых фактах нашей с Улькой биографии. Тех, которые могут быть проверены и SS рано или поздно до них доберётся. О себе кое-что… про здоровье, там… бесплодие… Это особенно расстроило Элла. Рассказал о Венике, об Эльфи, о том, как нашёл Сиджи, Юта и Адельку.
Элл вцепился мне в рукав, глаза его блестели от слёз. Поискав глазами лавочку, мы присели в зимнем саду. Расчувствовавшийся омега осторожно промокал платочком глаза. Зашла речь о Вивиане. Я опустил в своём рассказе подробности его жизни и работы в борделе Юргена, но рассказал о психлечебнице.
— И вот с тех пор он не говорит, оме Элл…
Элл слушал раскрыв ротик и снова начал промокать глаза:
— А… а где же он сейчас? Вивиан…
— У меня живёт. Куда же его, такого… И потом, оме Элл, я, как благородный человек, не могу бросить беспомощного больного на произвол судьбы. Тем более, что это я вызволил его из лечебницы.
— Ох! Оме Ульрих. У вас большое сердце! Я бы, наверное, так не смог…