Ни квартермейстер, ни боцман не успели ничего предпринять — оглядев палубу и мачты, я, предварительно, для полноты ощущений, подрезав матросам сухожилия на руках и ногах, едва заметно качнув головой, вышвырнул их за борт. Море тропическое и желающих поживиться свежим мясом тут более чем достаточно.
На верхней палубе их осталось трое: капитан, квартермейстер и боцман. А ещё я…
Двоих из клетки я телепортировал к этим трём.
Так-так… я ходил вокруг лежащего навзничь Гуго, Эрнст к тому времени уже дёргался, повиснув челюстью на гаке с размаху загнанном в грот мачту. Чтобы с тобой сделать?
Трое оставшихся в живых от всей команды, с ужасом наблюдали за тем, что я собираюсь делать с Гуго — они его узнали.
Я присел рядом с лежащим, пошевеливая пальцами руки, срезал телекинезом одежду — тряпки полетели за борт, задумчиво потёр подбородок. А если так…
Гуго замычал — голосовые связи были повреждены — мне неинтересно слушать его оправдания, по внутренним поверхностям рук и ног прошли тонкие разрезы. Затем разрезы сошлись на груди, протянулись по животу вниз к паху. Разрез пошёл по шее, подбородку, через нос ко лбу и дальше, к затылку.
А потом, чвакая и разбрызгивая кровь из неосторожно пересечённых сосудов, слишком близко находящихся к поверхности тела, кожа начала сползать с мычащего и дёргающегося тела. Я отошёл в сторòнку — хоть и в крови по уши, но лишний раз попадать под тяжёлые брызги не хочется. Снова завоняло — сфинктеры Гуго не выдержали.
Э-э. А с головой неудобно получилось. Оказывается, веки тоже надо подрезать, иначе они слезают вместе с кожей, оставляя глаза странно выпученными, открытыми всем ветрам. Хотя-я… Наплевать.
Визжащее багрово-кровавое тело было живо, я даже немного понизил порог боли, чтобы убийца Кларамонда оставался в сознании, а так, за исключением ступней и кистей рук, кожи на нём не было. Ком ещё тёплой шкуры, бесформенной кучей, истекая остатками крови, лежал на палубе.
Куда вот его теперь?..
Разве для методички по изучению менталистики переплёт сделать. Кожевники Лирнесса только назывались кожевниками Лирнесса. А на самом деле кожевенное производство располагалось сильно в сторòне от города — уж больно вонючее. Там я не был ни разу, скакнуть телепортом не получится. Ладно, обойдётся методичка без переплёта из человечьей кожи.
Ком снятой кожи улетел за борт, а Гуго за руки и за ноги оказался распяленным на вантах, на том самом месте, где должен был висеть Лисбет.
Теперь те трое. Места для них, в принципе, есть…
Ну, а раз так, то… Поехали!
Боцман, освобождённый от одежды, оказался надвинутым на самый конец бушприта. Такелаж на биландере мне был не нужен и смолёные канаты были безжалостно обрезаны. Конец бушприта был заточен поострее и чуть потоньше, чтобы пролез в задницу и смуглое мускулистое тело оспанского альфы было до самой диафрагмы (дышать он сможет) натянуто на тиковую пику…
Боцман сначала заорал от боли, а потом только смог шумно дышать, не в силах издать ни звука, руки и ноги его судорожно подёргивались от боли, повернув побелевшее, покрытое крупными каплями пота лицо, с налитыми кровью глазами, он глядел на палубу, где я стоял и смотрел на него.
Клотик сдёрнут со стеньги фок мачты и по примеру бушприта отполирован и заточен, но с закруглением на конце. Тело, надетое на заострённый кол, слишком быстро сползёт по нему и человек (а можно ли считать квартермейстера и капитана людьми?) умрёт раньше времени. Поэтому торец стеньги не затачиваем…
То же проделываю и с грот мачтой. Рассадил всех по местам.
На биландере осталось пятеро живых — один висит на крюке, подвешенный за челюсть, носом в мачту, второй, без кожи, распялен на вантах, и трое, как жаркое на вертел, насажены на корабельное дерево.
Хотя-я…
Если эти трое последних попадут к целителям, то без особых проблем их вылечат. А мне этого не надо. Посему…
Руки и ноги боцмана, квартермейстера и капитана отсекаются телекинезом и прижигаются.
Ну, а я дальше…
Мне ещё в Андернахт надо…
Куда прыгнуть, я подсмотрел в голове капитана, есть там одно уютненькое местечко в городе. А биландер…
Тоже пристроим.
Сам я оказался в каком-то чулане…
А затем, поднапрягшись, перекидываю целый корабль прямо к набережной Шнорштрассе, метрах в десяти от берега. Тяжеловесно осевший на отмели парусник, кренится влево, глубоко увязнув килем в песке (глубина тут всего полметра), а мотнувшиеся от встряски твари протяжно застонали, завидев город (все, кроме подвешенного за челюсть).
Чулан оказался тесен, тёмен и вонюч.
За щелястой дверью слышны выкрики пьяной матросни, тянет дымом хуки — кабак видимо. Ну-с. Передохнули после расправы и дальше.
Дверь, рассыпавшись в полёте кучей щепок, вылетает из косяков, выбитая телекинезом.
Прокуренный грязный зал, воняет немытым телом, прокисшими помоями, перегаром и кислым вином. Часть столов из толстенных плах, находившихся ближе всего к двери чулана, перевернулась. Те, кто сидел за ними барахтаются на полу, пытаясь встать. А дальше, там, где со столов просто слетела посуда и выпивка, закипает драка.