Улька окрепнет, подрастёт. Я систематизирую всё, что знаю, помню. А там двинем дальше… На Русь, на Родину, к своим… Тем более, что там рядом Карелия с её каменными трòнами и лабиринтами.
А с караван-баши нехорошо вышло. Я по глупости ли, по приколу ли, ляпнул ему в один из вечеров, когда караван отдыхал после утомительного перехода по пескам, о некоем человеке. Абд-эль Хазрете. О книге аль-Азиф. И он вцепился в меня мёртвой хваткой. Здешние люди полны мистики. Тем более мистики запретной. Да и скучно. А я хороший рассказчик. И вот, заменив демонов на джиннов, рассказывал ему и купцам, следовавшим в этом караване, о Некрòномиконе. И теперь каждый вечер, или вот, как сейчас, на привале, от меня ждут очередного рассказа.
— Было время… Слышал я от людей достойных доверия, передававших, что Абу-Омар-Ахмед-ибн-Мухаммед со слов Мухаммеда-ибн-Али-Рифаа, ссылавшегося на Али-ибн-Абд-аль-Азиза, который ссылался на Абу-Убейда-аль-Хасима-ибн-Селяма, говорившего со слов своих наставников, а последний из них опирается на Омара-ибн-аль-Хаттаба и сына его Абд-Аллаха, что в сто восьмом году хиджры жил в Сане, в Йемене, во времена славных халифов из рода Умайядов некий человек. Имя ему было Абд-эль Хазред…
Я отпил из китайской расписной пиалы глоток собии и продолжил:
— Великая жажда знаний с того времени, как он осознал себя, снедала Абд-эль Хазреда… Он путешествовал по всему миру, бывал в руинах знаменитого Вавилона в Эль-Джезире, спускался в подземелья Менфа в Египте…
Я снова отпил из чашки, замолчал, сделал вид, что задумался, давая слушателям переварить информацию. Слева от меня, Улька привалилась к моему боку — я её одну в своём шатре не оставлял. А караван-баши быстро привык к чёрной невольнице — подумаешь, учёному табибу захотелось женской ласки. И пофиг, что ей всего восемь лет — так сказал хозяин, у которого я выкупил её за два динара. Пророк в своё время женился на шестилетней, следовательно — можно.
— Поэтому, уважаемые, следует нам вспомнить слова мудрейшего Ибн-Туфейля: «Да послужит эта история поучением тому, кто имеет сердце, или тому, кто внимает и видит…». Рассказывают, а жизнеописание Абд-эль Хазреда в шестьсот двадцатом году хиджры составил Ибн Халликан, что о смерти или исчезновении Абд-эль Хазреда ходило множество противоречивых и зловещих слухов. Что схвачен был Абд-эль Хазред невидимым чудовищем средь бела дня на глазах у множества окаменевших от ужаса людей. Что было это во время великого солнечного затмения в сто десятом году хиджры…
Здесь слушатели благоговейно огладили ладонями бороды и подули на плечи, отгоняя злых духов. Я продолжал:
— Рассказывал несчастный безумец, что удалился он в Руб-эль-Хали и провёл там десять лет…
Глаза караван-баши округлились и купцы, сидевшие справа и слева от него, зашептались, многозначительно переглядываясь — дурная слава этой пустыни известна всем в Аравии.
— Он рассказывал, что видел знаменитый Ирам — Город колонн, входил него и, пройдя его насквозь, попал он в Безымянный город теней или Тень города и говорил там с его владетелем Хастуром и нашёл он в подземельях города рукописи джиннов. И было в них написано о том, что было до того, как появились на этой земле люди…
— Благородный юноша, — откашлялся один из купцов, — но людей создал Аллах и только он, — здесь слушатели снова провели руками по бородам, — знает, что было до того, как ему стало благоугодно создать Адама.
— Так пишет Ибн Халликан… С другой сторòны… Аллах создал всё сущее за шесть дней… И людей он создал не в первый день, а джиннов создал раньше людей. И записали джинны своими письменами то, что было до создания людей… Но я продолжу… И дал Хастур Абд-эль Хазреду способность понимать написанное джиннами ибо велико было желание познания у этого человека. И, воспользовавшись доверием могущественного владыки, унёс с собой некоторые рукописи безумец и рассказал об этом людям и написал книгу, названную аль-Азиф… И в наказание за это джинны, вышедшие за ним по приказу великого Хастура, ослепили его и вырвали язык. И в книге этой описаны способы призыва джиннов, и то, как их можно видеть, и то, как просить их о чём-либо и не понести за это наказания… И то, как построить Врата и повелевать духами земли, воды, воздуха и огня… Но не стоит говорить нам об этом, ибо знания эти запретны…
Вот так я развлекаюсь с местными.
«Благородный юноша». Хорошо хоть так. Мужчина должен быть с бородой. А у меня она не растёт. Совсем. Путешествую я в белом тюрбане — признак учёного человека, и закрываю своё лицо концом её. Тут так принято. В пустыне не ходят с открытым лицом — солнце сожжёт лицо, а благородному человеку негоже быть загорелым. Улька у меня вообще под покрывалом и только вечерами открывает лицо, изумляя всех его цветом.
И вот перед нами марево Оманского залива. Дибба. Гостеприимно распахнутые ворота города. Пахучий полумрак караван-сарая, куда степенно входят верблюды.
Прощаюсь с караван-баши, начальником охраны и, наняв здесь же носильщика для нашей поклажи, идём с Улькой в порт.