Ошалевший дирижёр, потрясённый музыкой, без дополнительных понуканий принялся расписывать партитуру адажио для полного симфонического оркестра. Заодно я с облегчением узнал, что рояль тут уже известен. А на Земле его придумали только в начале 18 века… Видимо, увлечённость местных музыкой, а такое оказалось характерно только для Лирнесса, смогла подтолкнуть творческую мысль, а следом за ней пошла и мысль изобретательская. Короче, рояль тут был или как он назывался по-немецки — клавиер. Я даже лично пообщался с его роялистом, в смысле, с пианистом — тощим всклокоченным невысоким альфой средних лет — фанатом своего дела. Всё-таки клавиер тут считался новым инструментом и среди любителей музыки большим авторитетом не пользовался, исключая любителей всего нового.
Возня с партитурой заняла у дирижёра четыре дня — и это он бросил все свои дела! Десять листов размалёванных безумными значками нот (чёрт в них ногу сломит!) оказались у меня в руках.
— Оме! Оме! Я потрясён! Оме! — восклицал дирижёр, бегая по кабинету, распинывая в сторòны кипы листов с нотами и хватая себя за и так негустые волосы по бокам головы, — Это! У меня нет слов! Кто автор? Вы? Оме — вы гений! Это…
Чш-чш-чш… Тихо-тихо! — тянул я эмоции из господина Урзенсоллена. А тот заметно успокаивался под моим воздействием. Наконец, выдохнув сел в кресло у стола, за которым, собственно, и происходила запись адажио.
Чашки с недопитым чаем, огрызки булки на тарелке, тяжёлый дух пропитанный запахом нагоревших свечей — шарика дирижёру не давали и он писал при свечах. Короче самая творческая атмосфера.
Я раздёрнул в сторòны глухие шторы и распахнул окно на открытый балкончик на каком-то высоком этаже в одном из шпилей дворца Совета. К нам ворвался свежий воздух и я, вдохнув прохладный воздух с гор — дворец находился в Золотом крейсе, так и остался стоять спиной к дирижёру.
— Господин Урзенсоллен, — мне пришла в голову интересная мысль, — как вы посмотрите на то, чтобы помочь мне организовать концерт для благородных господ города и Схолы? Все номера концерта требуют музыкального сопровождения. В том числе исполняться будет и то произведение, которое вы положили на ноты…
Никакого сомнения в том, что он согласится, у меня нет.
— О! Оме! — дирижёр начал опускаться на колени в восторге от того, что ему предложили.
Музыка, которую он перекладывал на ноты, настолько выбивалась из местных реалий, настолько была непривычна, но в то же время, вызывала такую бурю эмоций, что господин Ганс согласился без раздумий.
Именно этого мне и надо!
Я соберу толпу народу, среди которой будет множество искусников, все они будут испытывать те или иные эмоции. А я… Я буду тупо их поглощать.
Классно же!
Кроме того, в каком-то смысле это эксперимент — есть ли какой-то предел моему насыщению?
Но вернёмся к книге. Десять листов партитуры — это несколько не то количество, которое мне нужно. Я быстро просматривал большущие листы альбомного формата, нашёл несколько помарок, потыкал пальцем в них и дирижёр, повесив нос от огорчения — я специально гипнотизировал его на самое аккуратное написание, исправлял ошибки остро заточенным красным карандашом.
Что же придумать?
Гранки нот всё равно придётся ему показывать. Помнить он этого не будет, естественно.
Захватив целый рулон нотных записей, вернулся к себе домой. В столярную мастерскую, которая была назначена для размещения типографии. Повертев в голове так и эдак свою задумку, решил, что отливкой литер заниматься не буду. Мне проще, как владеющему телекинезом на достаточно высоком уровне (смею надеяться, что это так), сразу вырезать весь текст страницы на медной доске. Всего-то и нужны двести пластин меди миллиметров пяти толщиной. На них же будут вырезаться и иллюстрации. Правда, формат книги придётся сделать побольше — из-за нот.
По моему заказу из скобяной лавки на двухколёсной тележке привезли медные пластины нужного размера. Заказал с запасом — сразу триста. Мало ли что?
Из типографии Схолы безвозмездно позаимствовал целый бочонок типографской краски. У них там была только чёрная, поэтому пока цветные иллюстрации отпадают.
Из толстого букового бруса была собрана рама для пресса. Лоток, куда должны укладываться пластины был подогнан под их размер. Почти двое суток напролёт резал текст и картинки и даже сделал пробный прогон, отпечатав титульный лист, на котором значилось:
«Квинт Фабий Кунктатор. Спартак». И всё!
Я решил не связываться с бытовавшей здесь традицией расписывать название книги на целую страницу, типа: «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами. Написано им самим».