Водосборную ворòнку я расширил, так чтобы она нас закрывала от дождя. Распелёнутый Веник морщил красное личико, дёргал и шевелил ручками и ножками. Я приподнял его и вдруг весёлая струйка чуть не облила Эльфи, довернув ребёнка, я направил струйку в сторòну. Озябший новорожденный начал кряхтеть, я снова дёрнул Эльфи и мы присели. Ребёнок опять сморщился и зеленоватый кал показался между его скрюченных ножек. Вытянув из полной бутылки шар воды я начал его греть, вращая в нём воду, откинув капюшон и поднеся шар к уху, определил, что вода стала тёплой. Сгодится. Осторожно поливая тёплой водой подмыл красненькую попку малыша.
— Ну, теперь ваша милость довольна? — шутливо спросил я его.
Синие огоньки заиграли в височных зонах головы младенца.
— Кто это так нас внимательно слушает? Это Веник нас внимательно слушает, — начал я с ним говорить с интересом наблюдая работу головного мозга новорождённого.
Осмотрел его пупочную ранку. Вроде всё нормально. По крайней мере, желтого света вокруг пупка нет.
Запаковав ребёнка обратно в разорванную шёлковую рубашку, двинулись дальше.
Уходя за добычей, я оставлял Эльфи с ребёнком где-нибудь под деревом. На подобранных и обработанных крепких палках распяливал над ними покрывало от дождя и оставлял. Находил по тонкой линии энергетической подпитки тянущейся от меня к Венику, подпитку я не прекращал, и это позволяло ребёнку легче переносить все тяготы и лишения (военной службы) нашего затянувшегося лесного путешествия.
Через день такого неспешного перехода по лесу мы натолкнулись на дорогу, виденную мной, и сейчас под непрекращающимся дождём шли по ней. С помощью глаз Эльфи я разглядывал следы копыт на грязной дороге и направились мы в ту сторòну куда копыта лошадей шли чаще, эта же сторòна совпадала и с направлением на город, показанный мне Силой.
Лес, наконец, расступился, дорожные колеи, полные воды, зазмеились в разные сторòны, пройдя ещё немного, нашему совместному с Эльфи взору открылось низкое двухэтажное посеревшее здание с деревянной крышей, кривым бревенчатым забором с распахнутыми покосившимися воротами во двор. У пустой коновязи перед затоптанным крыльцом валялось несколько клочков сена и кучки размокшего навоза. Никого. Откуда-то из-за здания в сырой воздух поднимался голубоватый дым.
Я надвинул капюшон поглубже, чтобы не было видно изуродованного лица и нашарил в кошельке Листерина несколько монет. Одну из них сунул под жилет в карман. Отвязал Эльфи и запихнул шёлковый шнур в свой сидор.
«Идём, Эльфи, нам туда», — повёл я за собой омегу.
В зале было безлюдно, только в одном из углов сидела развесёлая компания из четырёх человек. Как посмотрел Эльфи, весьма вычурно одетых. Энергетическое зрение показало мне наличие в них каналов никак не дотягивающих до пользователей Силы. Значит искусников среди них нет.
Под закопчённым потолком кабацкого зала слоями стелился дым. Древний, грязный, слежавшийся и заматеревший. Помнящий ещё первых посетителей заведения. И первый сгоревший на кухне лук.
Морщась от вони горелой еды и чего-то прокисшего, проходя по затоптанному и заплёванному полу через весь зал к стойке за которой торчал пузатый мужик в фартуке, бывшем когда-то белым, и мятом колпаке неопределённого цвета, я спросил, стараясь быть вежливым:
— Можем ли мы…, уважаемый, получить комнату в вашем…, - я замялся не зная как назвать это заведение.
— Конечно, конечно…, - он сделал паузу, не зная как к нам обратиться, голос его был тонким и противным как у верещащей свиньи.
— Оме, — подсказал я, скривившись от запаха, исходившего изо рта буфетчика.
В углу, услышав, что мы омеги, оживились, до меня донеслось чувство жадности и чего-то непонятного, как будто вожделения и ещё что-то.
— О! Оме…, да, оме…, для таких знатных оме, — он стрельнул глазами в угол, где сидела компания, — у нас есть для вас самые лучшие комнаты, но… вы понимаете, оме…, - замялся он.
— Что? — задал я вопрос.
— Два гульдена, оме…, комнаты стоят два гульдена…, - эмпатия донесла до меня волну жадности, хлынувшей от кабатчика ко мне.
Врёт, собака.
Ну-ка, как там было, это не те дроиды, которых вы ищете…
— Да, да… мы расплатимся с вами, обязательно расплатимся… позже, — ответил я кабатчику, подкрепляя свои слова гипнозом.
Бля, хорошо жить в чистоте и уюте. Дома у себя я старался не разводить грязи. Не было её и в этом мире — кроме нескольких часов (для меня) в тюрьме — я попал фактически во дворец и множество слуг следили за чистотой, а наличие канализации облегчало эту работу.
Здесь же грязь придорожного кабака, его вонючий воздух липли к телу и, казалось, отмыться от них никогда не удастся. Как они еще не передохли тут от этой антисанитарии? Или это работает наоборот? Больше грязи — толще рожа?
Под пристальными взглядами, о чём-то тихо переговаривающейся четвёрки в углу, мы прошли по скрипучей, едва дышащей лестнице на второй этаж в сопровождении неопрятного вороватого вида омеги, выскочившего из смрадной кухни.