— Если выживу и не попаду под трибунал, — вслух пробормотал Анна, заводя истребитель. — Уйду из армии, научусь готовить и заведу минимум троих детей. И вообще немецкое «три к», как шутил капитан Эркарт, очень правильная штука. Kuchen, Kirchen, Kinder — кухня, церковь, дети!
Анна проглотила таблетку запрещенного, и купленного из-под полы стимулятора жизнедеятельности, и тяжело вздохнула, запрокидывая голову. Перед глазами все заволокло туманом, как это всегда бывает в первую секунду, а потом картинка стала невероятно четкой и яркой, словно кто-то изменил настройки у нее в мозгу. Одна таблетка — сутки без сна и усталости, без признаков утомления и синяков под глазами. Сутки бодрости и способности мыслить и анализировать быстрее чем обычно. После — усталость, ложащаяся на плечи, как бетонная плита, головная боль, безразличие.
Мысли е несло диким потоком. Упорядоченности не было, лишь обрывки, вспыхивающие и гаснущие как сверхновые, отголоски бессмысленных идей. Голову раскалывало болью, но и это пройдет, надо только подождать, когда сосуды перестанет конвульсивно спазмировать. Зато не осталось ни боли, ни страха, ни сожалений. Лишь четкое понимание цели и того, как этой цели добиться.
Анна всегда любила летать. Она испытывала ни с чем ни сравнимое наслаждение, опускаясь на сидение истребителя, тут же принимавшие форму тела пилота, и подключась к его системам, становясь единым целым с машиной. Она глубоко вздохнула, расправлялся руки-крылья, разгоняясь на взлетной полосе. Это чувство единения с машиной было бесценно, и затягивало куда глубже любого наркотика. Пилот, симбионт, «Deus ex machina», если угодно!
Анна невольно задержала дыхание, окунаясь в звездное море, и, сжалась, заставляя корабль приподнимать щитки, усиливая броню. На душе было неспокойно, и истребитель реагировал на эти неоформившиеся команды.
В Академии Анну уверяли, что только человек мог по-настоящему заставить разумный металл двигаться в космическом пространстве, останавливаться за секунды и набирать световую скорость за мгновения. Но Анна знала, что все гораздо проще — люди были дешевле чем дорогая электронная начинка, способная сделать корабли действительно разумными. Люди всегда были дешевле. Поэтому на истребителях летали живые пилоты, а машины лишь поддерживали их.
Чем ближе маленький истребитель подлетал к громаде врага, тем громче стучало сердце.
— Я слабая, глупая девочка, — вслух сказал она сам себе. — Я не хочу ничего решать, я хочу, чтоб эта глупая война закончилась! Я хочу домой, шубку и брильянтовый гарнитур.
Болтовня немного разрядила атмосферу, и Анна приблизился к Врагу вплотную.
— Мы пришли с миром, — пробормотала она и направила истребитель прямо в тело Врага.
Дальше была боль. Ослепляющая, всеобъемлющая. А за ней — свет.
Анна открыла глаза и единым, слитным движением, будто бы совершенно не используя силу мышц, села. Ее окружали стены, сделанные будто бы из непрозрачно-черного желе. Она дотронулся до стены, и рука вошла в нее с неприятным, хлюпающим звуком.
— Я все еще жива, — пробормотала она, поднимаясь на ноги. — И, кажется, в своем уме. Героиня! Если выберусь из этой передряги, куплю себе шоколадную медаль, самую большую.
Вдалеке вспыхнул свет, и Анна сразу вспомнила, где она все это видела. Этот каучуковый коридор и яркий свет в его конце… Сон, что приснился Анне семь лет назад, который она посчитала тогда игрой подсознания, сигналом обострившегося родительского инстинкта, который вполне успешно подавлялся.
Коридор и тот огромный зал, в котором плакал ребенок. Анна думала, что это аллюзия на собственный матку и родовые пути, но теперь она не была так в этом уверена. Анна почти бежала по коридору, длинному, узкому, и ее не покидало ощущение взгляда в спину: равнодушного, отрешенного, мудрого взгляда.
Вскоре она достигла цели — входа в зал, точную копию зала из сна. Все те же светящиеся тонкие колонны и ребенок, сидевший там же, все в той же позе. Ребенок поднял голову и взглянул в лицо присевшему рядом с ним женщине. За семь лет он совершенно не изменился.
— Привет, малыш, — ласково сказала Анна. — Как ты?
Мальчик бросился на шею, обнял, прижался худеньким дрожащим тельцем к ней, уткнулся носом в шею.
— Я плохой, — жалобно сказал он. — Я только мешаюсь…
Анна прикрыла глаза и вдохнула нежный запах ребенка.
— Ну что ты, малыш, ну что ты! Просто… просто мы разные. Мы друг друга не поняли, не смогли понять. Ты не виноват.
Мальчик всхлипнул и утер нос кулаком.
— Ты, наверно, хочешь знать, откуда я взялся?
Анна погладила малыша по плечу, обняла.
— Было бы неплохо, маленький. Было бы неплохо.
— Я не умею объяснять словами. — ответил тот. — Я испортился, пока летел к вам. Мне очень жаль… Тебе будет больно. Но ты все поймешь, Анна.
Из пола выросли цепкие, тонкие щупальца, и не успела Анна вздрогнуть, как оказалась опутана этими щупальцами. А потом одно из них, пульсирующее, полупрозрачное, вонзилось в ее мозг.
И Анна увидела…
