— Пока мы можем только предполагать, но, к сожалению, плохую координацию, рассеянность, проблемы с памятью я могу гарантировать с точностью. Как вы должно быть уже знаете, нейрочип для соединения с истребителем был практически расплавлен, вплавлен в черепную коробку, его пришлось извлечь вместе с частью черепа и вырастить новую костную ткань на этом месте. По этой-же причине мы не можем вживить искусственную нервную систему, как делают при некоторых заболеваниях и травмах — мозг и так висит на волоске, что-то к нему подключать попросту опасно. Мы будем тщательно наблюдать за госпожой Анной, и возможно сможем попробовать что-нибудь сделать чуть позже. Могу только обещать что забывчивость не будет тотальной. Она не забудет своего имени и не выйдет на улицу голой, но о времени приема лекарств и прочих мелочах заботиться придется вам.
Рассел расслабился, по крайней мере, кормить Анну с ложки не придется.
— Однако, хочу заметить, что с повреждениям такого рода мы еще не сталкивались, поэтому вполне может вылезти то, чего мы не ожидаем…
Анна… Анна… что ж ты не померла-то? Ведь вполне могла. Сердце трижды останавливалось, пока ты летела к Земле… проявила и здесь свое ослиное упрямство!
— Когда вы собираетесь выводить Анну из искусственной комы? Мне хотелось бы быть рядом.
Боль казалась огромной черной змеей, обвивающей голову. Когда змея сжимала кольца, тело Анны охватывали языки огня. Они выжигали глаза, плавили кожу и мышцы, в пепел превращали кости, и тело исчезало, оставалась только боль, черная змея, скользящая в черном пепле. Однажды Анна удивилась: почему ее сжигают живой? Потом решила, что все же умерла. Но разве мертвым бывает больно? Выходило, что бывает.
Где-то в этой непроглядной темноте плакал ребенок. Голос его был то ближе, то дальше. Одинокий, маленький, сжавшийся в комок ребенок звал ее.
— Малыш, — хотела позвать его Анна, и не могла. У нее не было ни горла, ни губ, ни языка.
Она хотела отправиться на его поиски, вытянув руки, на ощупь в этой непроглядной тьме, и не могла. У нее не было тела. Потом в этой темноте и тишине появился неяркий свет, и Анна, бестелесная и слабая устремилась к нему, или это свет устремился к ней. Этим светом был Малыш.
— Прости. — сказал он. — Я не мог иначе соединится с тобой. Твое тело так не походе на их тела…
— «На чьи»? — хотела спросить Анна. Но потом поняла: на тела тех, кто создал Малыша.
И сказала вслух, пытаясь приободрить и себя и его:
— Ничего, Малыш, ничего. Мы справимся…
Потом Анна очнулась. Тело казалось странно тяжелым, неповоротливым, чужим и лишним. Пятьдесят восемь килограмм, почему-то вспомнила Анна. Сейчас они воспринимались как пятьдесят восемь тонн. Совершенно неподъемных. Она открыла глаза и удивилась, встретившись взглядом с Расселом. Это был последний человек, которого она ожидала увидеть здесь.
Рассел невесомо поцеловал ее в губы и сглатывая комок в горле махнул рукой, будто не зная, что сказать. Вокруг суетились медтехники. А Анна смотрела только на мужа. Можно ли ему верить? Нет, верить ему нельзя. Но она все еще любила его…
Рассел появлялся каждый день, приносил цветы, притащил огромного люминесцентно-розового зайца, которого пришлось подарить медсестре. При взгляде на него у Анны начинала болеть голова.
У Анны был посетитель — капеллан «Александра Великого», отец Себастьян. Поэтому Рассел не стал им мешать, а остался за дверью. Через полуоткрытую дверь ему неплохо было видно и слышно то, о чем говорят святой отец и его супруга. Он что-то тихо говорил, поглаживая полулежащую женщину по руке. Анна улыбалась из-под кислородной маски. Священник достал из кармана странные четки, состоявшие из бусин разной величины и цвета.
— Это лютеранские четки, дочь моя, «Жемчужины жизни», я католик, но их идея показалась мне забавной…. У каждой бусины свое значение.
Капеллан вложил четки в руку больной и осторожно сжал непослушные пальцы.
— Вот эти две красные бусины — символ любви, к примеру. Но я хотел бы, чтобы ты сама создала свои четки, привязала каждое воспоминание, важное для тебя, к оригинальной бусине…. Вот у меня с собой и набор имеется. Может, мы что-нибудь подберем?
Анне говорили — что-то перебирать в руках полезно для мелкой моторики. Так почему бы не четки?
— Вот, например, супруг твой, Рассел. Какой камень ты для него выберешь? Может быть бирюзу? Это символ вечной любви, или розовый турмалин? А вот еще гранат…. Нет?
Анна пока не могла толком говорить, только кивала или издавала хриплые звуки. Священнику пришлось перебрать весь свой запас бусин, пока они наконец не остановились на пирите.
— Хороший выбор! — обрадовался отец Себастиан, нанизывая бусину пирита на толстую нитку. — Говорят, пирит помогает сохранять семейные отношения…. И увеличивает мужскую силу.
«Нет, — подумал Рассел. — Просто пирит — золото дураков. Не все то золото, что блестит». Священник начал собирать свои самоцветы, когда Анна задержала его, жестом и мимикой попросив оставить несколько бусин: обсидиановую и малахитовую.
