В танце, так же как в скульптуре и живописи, движение вперед, прогресс задерживаются из-за лености, рутины, отсутствия потребности обновления. Мы восхищаемся Лой Фуллер, Айседорой Дункан и Нижинским, потому что они возродили душу традиции, основанной на уважении и любви к природе. Именно поэтому они способны передать все движения души человека.
Последний из упомянутых – Нижинский – имеет перед остальными немалые преимущества. Это идеальная внешность, гармония пропорций и удивительная способность движениями тела передавать различные чувства. Мимика печального Петрушки, как и последний прыжок в «Видении розы», казалось, возносят в высшие сферы, но нигде Нижинский не достигает такого совершенства, как в «Послеполуденном отдыхе фавна». Никаких прыжков, никаких скачков, только позировки и жесты полубессознательной бестиальности. Он потягивается, наклоняется, сгибается, становится на корточки, снова выпрямляется, движется вперед, затем отступает – все это с помощью движений, то медлительных, то отрывистых, нервных, угловатых. Его глаза ищут, его руки вытянуты, ладони открываются и закрываются, голова поворачивается вбок, затем опять вперед. Полная гармония мимики и пластики тела. Все тело выражает то, что подсказывает ум. Он красив, как красивы античные фрески и статуи: о такой модели любой скульптор или художник может только мечтать.
Нижинского можно принять за статую, когда при поднятии занавеса он лежит во весь рост на скале, подогнув одну ногу под себя и держа у губ флейту. И ничто не может так тронуть душу, как последний его жест в финале балета, когда она падает на забытый шарф и страстно его целует.
Мне хотелось бы, чтобы каждый художник, действительно любящий искусство, увидел это идеальное выражение красоты, как ее понимали эллины.
<p>На мосту и на подмостках</p>Если и существовал в окружении Габриэля Ленуара «зритель, достойный уважения», то этим человеком, без сомнения, был его дядя. В Леоне Дюроке все было выдающимся: нос, живот и ум. Он работал администратором Банка Парижа и Нидерландов, поэтому при упоминаниях в газете Le Figaro его называли исключительно «изысканным» и «многоуважаемым». Впечатляющий вес тела Дюрока уравновешивался весом в обществе, а потому совершенно не отягощал банкира. Единственное, о чем он сожалел в жизни, было то, что его любимый племянник Габриэль Ленуар не пошел по его стопам, а выбрал сомнительную карьеру в парижской префектуре полиции.
Сам Ленуар очень любил дядю. После смерти отца Дюрок заменил ему воспитателя и наставника. Однако сыщик избегал слишком часто демонстрировать свои чувства, опасаясь, что дядя, как опытный делец, зацепится за них, и Габриэль сам не заметит, как снова окажется за дубовым столом одного из филиалов Банка Парижа и Нидерландов и будет целыми днями иметь дело с бумагами, одна важнее другой, и все они вместе взятые – важнее любого человека.
