— Это важно! — рев поднялся на весь кабинет. — Напомни, сколько тебе лет?
— Двадцать пять, — спокойно отозвался Итачи.
— Совсем скоро тебе исполнится двадцать шесть, и тебе нужна жена и наследник. Если хочешь — возьми. Ты знаешь правила: в первую очередь Глава семьи, а младшие подбирают то, что оставили старшие по статусу.
Итачи медленно повернулся в сторону отца, не изменившись в лице. Глаза его горели безмерным равнодушием, и, казалось, парню не было интереса до слов отца.
— Сакура любит его.
— Эта девчонка любит и тебя.
— Она выбрала Саске.
— Она выбрала того, кто в своё время постарался. Это же бабы, Итачи, и они требуют внимания! Всё, что им нужно, — зрелищ и войны между их ухажёрами.
— Ты слишком плохого мнения о ней, — холодно отозвался Итачи, потеряв всякий интерес к разговору. Ему не терпелось выйти из этого кабинета и присоединиться к Саске и Сакуре. Занять почётное место во главе новогоднего стола, произнести речь в честь праздника и обменяться подарками. Единственное, чего он желал, — оказаться в этот самый миг в кругу своей настоящей семьи. Однако до этого было ещё далеко, и Итачи молча приходилось терпеть нравоучение своего отца.
— Советую тебе заняться своей личной жизнью… — с угрозой в голосе процедил Фигаку, поднимаясь с места.
— Иначе что? — сорвалось с языка у Итачи.
— Иначе я сам займусь ею.
Молодой брюнет хохотнул, и этот смех показался Фугаку каким-то чересчур жутким и пугающим. Если бы его положение не заставляло горе-отца быть бесстрашным перед лицом опасностей, то он бы уже давно испугался, как мальчишка. Стоило ему встретиться с безотрадными глазами Итачи, которые в его беспокойных снах приобретали цвет крови, Фугаку видел не своего сына, а дьявольское отродье.
Глава семьи подозрительно прищурился и процедил сквозь зубы:
— Я сказал что-то весёлое?
— Безусловно, — ответил Итачи так, словно разговаривал со своим другом о какой-то ерунде. — Отец, ты ни разу за все двадцать пять лет не заботился о моей личной жизни, а тут вдруг проявил интерес. Если тебе нужен наследник, я тебе его предоставлю… без жертв Саске.
— Означает ли это, что Сакуру ты всё равно не оставишь? — ещё тише прошипел отец, вот-вот готовый разозлиться на сына.
— Безусловно. Мне нравится проводить с ней время.
— С каких пор ты заделался защитником собственного брата? — вспыхнул, как спичка, Фугаку. — Ты всю свою сознательную жизнь презирал его, а тут вдруг готов отказаться от своего счастья, лишь бы лизнуть жопу Саске!
Итачи отошёл от стекла и двинулся вдоль стены к своему креслу. Он шёл неспешно, заведя руки за спину и сверкая глазами в полумраке. Фугаку сознательно пошёл на отчаянный шаг и задел гордость своего сына. Со стороны это выглядело как гнусный плевок в лицо, однако за эгоизмом, нетактичностью и жесткостью скрывались определённые мотивы. Высокий, как и его сын, мужчина с прорезавшейся сединой на макушке хотел только одного от своего старшего сына — чтобы Итачи был счастлив в любви так же, как и он.
Фугаку с самого начала понял, кем являлась эта загнанная в угол простушка. Девушка, чьё благородное происхождение сомнительно. Однако она без труда отыскала путь к сердцу, казалось бы, бессердечного человека. Харуно, безусловно, была дурнушкой, и её старший сын любил её больше собственной жизни, хоть и выдавал это за простую симпатию. Ох, Фугаку знакома эта ситуация — и он однажды повстречал девушку, для которой до сих пор готов свернуть горы. Однако у него не было братьев-соперников, и делить свою любовь с кем-то другим ему не доводилось. Отец желал своему сыну только добра и готов был пожертвовать ради него даже благополучием Саске. Мужчине казалось, что «младшенький» легче перенесёт потерю, а вот Итачи до конца своей жизни не найдёт своему сердцу приюта.
— Ты никогда не пытался взглянуть на Саске с другой стороны, — с досадой в голосе сказал Итачи, проведя рукой по спинке офисного кресла. — С той, которая отличается преданностью, постоянством и… особой степенью привязанности. Лично я увидел другую сторону монеты совсем недавно, но ни разу ещё не пожалел об этом. Знаешь, как говорится в случаях, подобных нашим, отец?
Тот изогнул бровь, не совсем понимая, к чему клонит его сын.
