Даже в подбитых мехом перчатках руки Теона начали пульсировать от боли. Чаще именно руки болели сильнее всего, особенно отсутствующие пальцы. Неужели действительно было время, когда женщины жаждали его прикосновений? Я сам сделал себя принцем Винтерфелла, подумал он, и с этого все началось. Он рассчитывал, что о нем будут слагать песни и сотню лет спустя рассказывать истории о его отваге. Но если кто-то и вспоминал о нем сейчас, то как о Теоне Перевертыше, если и рассказывали истории — то лишь о предательстве. Никогда это место не было моим домом. Я жил здесь заложником. Лорд Старк никогда не обращался с ним жестоко, но длинная тень его двуручного меча всегда пролегала между ними. Он был добр ко мне, но никогда не любил. Он знал, что может прийти тот день, когда ему придется меня убить.
Теон не поднимал глаз, пока пересекал двор, лавируя между палатками. Я научился драться в этом дворе, думал он, вспоминая теплые летние дни, проведенные в состязаниях с Роббом и Джоном Сноу под присмотром старого сира Родрика. В то время, когда он еще был цел и невредим, когда мог сжимать рукоять меча не хуже любого другого. Но этот двор вызывал у него и мрачные воспоминания. Именно здесь он собрал людей Старка в ночь, когда Бран и Рикон сбежали из замка. Тогда Вонючкой был Рамси. Стоя рядом с Теоном, он нашептывал ему, что нужно содрать кожу с нескольких пленников, чтобы заставить их рассказать, куда убежали мальчики.
"Не будет никаких сдираний кожи, пока я принц Винтерфелла", — ответил Теон, не предполагая, насколько коротким будет его правление. Никто из них и не подумал помочь мне. Я знал их большую часть своей жизни, и никто из них мне не помог. Тем не менее, он сделал все возможное, чтобы защитить их, но Рамси сбросил личину Вонючки и перебил всех мужчин, включая железнорожденных. Он сжег моего жеребца. Это было последнее, что Теон увидел в день, когда пал замок: Улыбчивый с объятой пламенем гривой и побелевшими от ужаса глазами, кричащий и встающий на дыбы. Здесь, в этом самом дворе.
Перед ним показались двери Великого Чертога, новые, сделанные взамен сгоревших. Они выглядели грубо и уродливо — впопыхах сколоченные необработанные доски. Их охраняла пара копьеносцев с бородами, покрытыми ледяной коркой. Ратники съежились и дрожали под толстыми меховыми плащами. Они смерили его недобрым взглядом; Теон проковылял вверх по лестнице, толкнул правую дверь и проскользнул внутрь.
Благодарение богам, зал был согрет и освещен горящими факелами. Никогда прежде он не видел, чтобы здесь пировало столько людей. Теон подождал, пока нахлынувшее тепло окутало его, и стал пробиваться к передней части зала. Мужчины сидели а на скамьях колено к колену, так тесно и плотно, что слуги с трудом продирались между ними. Даже рыцари и лорды, что сидели на верхнем конце стола, были вынуждены довольствоваться меньшим, чем обычно, местом.
Около возвышения Абель перебирал струны лютни и пел “Непорочных дев лета". Он называет себя бардом. На самом деле, он скорее сводник. Лорд Мандерли привез музыкантов из Белой Гавани, но ни один из них не пел. Поэтому, когда Абель появился у ворот с лютней и шестью женщинами, его приняли с радостью. “Две сестры, две дочери, одна жена и моя старая мать”, — заявил певец, хотя они не выглядели похожими. — “Кто-то танцует, кто-то поет, одна играет на трубе, а одна — на барабане. Ну и они неплохие прачки, кстати”.
Бардом он был или сводником, но пел и играл Абель весьма неплохо. Здесь, посреди развалин, лучшего ожидать не приходилось.
Вдоль стен развесили знамена: лошадиные головы Рисвеллов в золотых, коричневых, серых и черных цветах; ревущий великан дома Амберов; каменная рука дома Флинтов из Кремневых Пальцев; лось Хорнвуда и водяной Мандерли; черный боевой топор Сервина и сосны Толхарта. Но яркие цвета полотнищ не могли скрыть ни почерневших стен, ни досок, которыми были забиты оконные проемы. Даже крыша выглядела иначе — из неструганных, еще светлых новеньких балок. Прежние стропила потемнели от оседавшей на них столетиями копоти.
Самые большие знамена находились за помостом: лютоволк Винтерфелла и ободранный человек Дредфорта висели за новобрачными. Вид знамени Старков задел Теона сильнее, чем он ожидал. Все не так, не так, как и ее глаза. Эмблемой для дома Пуль служил круглый голубой щит на белом поле, обрамленном серой каймой. Этот герб они должны были вывесить.
