Константин вглядывается внимательнее — вглядывается глазами немногих уцелевших птиц, вслушивается спинами морских камней, гудящих от ударов волн, — и не может удержать удивлённого вздоха: фрегат идёт под флагом Торгового Содружества. А под полотнищем с пятью монетами реет ещё более знакомая эмблема: фамильный герб д’Орсе. Надо же. Неужели отец ещё не оставил мысли прибрать этот остров к рукам?..
Константин наблюдает за кораблём со сдержанным интересом. Он почти не удивлён, когда по едва успевшей опуститься на причал сходне шагает группа солдат, почти сразу же пускаясь маршировать вглубь острова. Константин видит их десятками чужих глаз, чувствует смятыми под сапогами стеблями травы. И отчего-то точно знает, куда они направляются. И даже готов беспрепятственно пропустить их по своим землям, готов выслушать, если они действительно намерены заявиться в Креагвен. В конце концов, это будет хотя бы любопытным развлечением.
О чём Содружество собралось с ним договариваться? Хотя нет, не с ним. На Гакане не могут знать, что это именно он, Константин д’Орсе. Он тщательно следил за этим. Уж что-что, а хранить инкогнито он блестяще научился ещё в юности. Скорее всего, Серена не довольна растущим потоком беженцев и решила разобраться в ситуации лично.
Это обещает быть забавным.
Он смотрит, как солдаты поднимаются в горы, останавливаются на ночлег, вновь продолжают путь утром. Глаза острова дают Константину гораздо больше, чем способен увидеть человек. И в то же время — несравнимо меньше. Он не видит деталей, не различает лиц, не опознаёт знаков отличия. Но он готов подождать. И даже учтиво выбирает местом встречи относительно открытую площадку неподалёку от входа в пещеры и благосклонно дожидается их прихода. Интересно, как они узнали, куда нужно идти? Наверняка кто-то из местных проболтался.
Он не беспокоится, что кто-либо может узнать его: нынешний облик его слишком сильно отличается от того светловолосого юноши, которого знали в Серене. Лишь только кто-то очень близкий и хорошо знакомый мог бы разглядеть в нём прежнего Константина.
Он с любопытством наблюдает, как весь отряд останавливается на плато в полумиле от Креагвена. И только один человек отделяется от группы и продолжает путь. Надо же, какой наивный парламентёр. Константин даже посмеялся бы над его безрассудностью. Только вот какая-то неясная, скребущаяся в рёбра тревога заставляет вглядываться всё внимательнее, всё напряжённее.
Константин смотрит — смотрит уже своими собственными глазами, — как невысокая стройная фигура в простом дорожном камзоле поднимается вверх по тропе. Смотрит, как ветер трогает чуть растрепавшиеся волосы цвета тёмной меди, смотрит на тёмные росчерки от мочки левого уха вдоль контура лица, смотрит и… не смеет поверить глазам. Не может быть… Неужели?.. Неужели это возможно?!
— Анна! — кричит он, не узнавая собственного голоса.
Анна, Анна, его Анна — это и в самом деле она!
Она останавливается у края площадки, смотрит на него, не двигаясь с места. Смотрит долго, смотрит внимательно. Константин знает эту напружиненную позу, знает напряжённо сжатые пальцы. Она… не доверяет ему?.. От этого больно и горько. Так не должно быть!
Но всё же она пришла. Его Анна пришла к нему! И её глаза… Едва Константин видит её глаза, ничто другое его уже не волнует. В её глазах тревога. В её глазах надежда. В её глазах — отражение того же самого перепутанного клубка из счастья и боли, что рвёт сейчас в клочья его собственное сердце.
И, не отдавая себе отчёта, Константин просто шагает ей навстречу, шагает, шагает снова, на последних футах переходя на бег. Бросается к ней, раскрывая объятия, — так доверчиво, так искренне, словно и не было никогда между ними того злосчастного кинжала…
— Анна… — счастливо выдыхает он ей в волосы, когда её руки тоже накрепко смыкаются за его спиной.
Сердце колотится так гулко, так отчаянно, что, кажется, готово пробить грудную клетку и птицей взметнуться в небо.
— Это ты… — шепчет она. — Это действительно ты…
За крепко зажмуренными веками расцветает солнце, разбегается по жилам живым огнём.
На секунду отстранившись, Константин вновь смотрит в её глаза и по-прежнему не видит в них ни страха, ни неприязни. И тогда он быстро целует её в губы — торопливо, почти воровато, вмиг обжигаясь до самого сердца. Достаточно легко, чтобы не успеть смутить её. Недостаточно целомудренно, чтобы это было похоже на братский поцелуй.
В следующую секунду он уже вновь прижимается щекой к её щеке, и тут же слышит удивлённый выдох, чувствует пальцы в своих волосах, чувствует прикосновение к древесным ветвям. Поначалу оно кажется щекотным, но уже через мгновение оборачивает всё тело трепетной дрожью — настолько неожиданно, настолько остро, что Константин невольно перехватывает её ладонь.
— Я сделала больно?.. — к удивлению в её взгляде примешивается беспокойство. — У тебя… цветы в волосах…
— Мне не больно, — Константин не спешит выпускать её ладонь, лишь легонько трётся об неё щекой. — Мне хорошо. Потому что ты рядом. Ты пришла.
