— Не следует называть прихотью её любовь и преданность, брат. Не следует обесценивать то единственное в мире, что стоит любой цены. Посмотри на него, Мев. Посмотри и увидь в нём не врага, а того, каким мог стать бы и я, если бы мне хватило смелости и дерзости. Когда он умирал у меня на руках, он был другим. Он боялся смерти. А теперь сам готов отдать свою жизнь.
— Его жизнь не нужна мне, —
— Тех, кто так отчаянно хочет жить, в смерти ждёт только боль, только пустота и сожаление. О том, что он не сумел спасти самое дорогое. О том, что её жертва была напрасной. Представь: что если бы я стал песком и исчез под твоими ногами?
— О, нет!
— Они тоже не заслуживают такой участи, Мев. Ненависть ничего не решит. Слишком много ненависти, боли и смертей. И потерянного времени, — Катасах печально улыбается. — Подарим им время, Мев. Пусть хоть кто-то сумеет им насладиться.
Мев молчит. Мев смотрит на Константина. Смотрит так, что бегущие по спине мурашки принимаются вязать узлы из его хребта. Смотрит мёртвыми неподвижными глазами. Подходит ближе, едва ли не обнюхивая.
— А где-е-е? — вопросительно тянет она, складывая руку щепотью. — Где этот, другой?
— Радость моя, у нас будет много времени всё узнать, — Катасах касается её плеча. — Но сейчас у девочки нет этого времени. Ты очень нужна ей, Мев.
— Но Мев не знает. Мев не умеет, в конце концов! —
Катасах поднимает полуистлевшие руки, кажется, растерявшие всю свою осязаемость в этой короткой, но страшной схватке.
— Я буду говорить, что делать. Ничего сложного. Просто не упустить уходящую жизнь.
Мев сосредоточенно хмурит брови, вновь переводит колючий взгляд на Константина.
— Сюда клади, — кивает она на алтарный камень, с которого успевший вернуться старик-островитянин проворно убирает всё лишнее.
Константин с величайшей осторожностью опускает Анну на лежанку. А опустить собственные руки уже не может: они словно окаменели. Он с усилием шевелит пальцами, ещё раз, снова, снова — до тех пор, пока тысячи иголок, пронзающих кожу, не оборачиваются тысячей кинжалов. Больно. Запястья почти не сгибаются. По коже расползаются синюшные кровоподтёки, очень похожие на те, что он пару раз получал после разрыва связок на тренировках. Тогда это казалось кошмарной болью. Но сейчас он едва ли замечает её. Сейчас вся его боль сосредоточена лишь в Анне.
— А теперь — прочь, — небрежно бросает Мев.
— Я никуда не уйду. Я не оставлю её. Нет. Ни за что.
— Уведи renaigse, — кивает она Катасаху. — Он здесь мешать будет.
— Его зовут Константин, — тихо отзывается Катасах.
— Да без разницы. Уведи.
— Я не уйду, — Константин мотает головой. — Не оставлю её. Не оставлю. Я обещал ей, что больше никогда не оставлю.
Мев прожигает его прищуренным взглядом, скептически поджимает губы, и, спустя секунды тягостного молчания, кивает на узкий кремниевый нож, который, вместе с другим скарбом вроде костяных игл для шитья и чего-то ещё притащил её расторопный помощник.
— Срезай с неё одежду. И тряпки тоже. Живее.
Мокрая и отяжелевшая от крови ткань дублета поддаётся тяжело. Ещё тяжелее — совладать с собственными руками, только-только начавшими отходить от онемения, трясущимися как у законченного пропойцы. Он не должен поранить её. Не должен навредить сильнее, чем уже…
— Посмотри, minundhanem, — подзывает Мев Катасаха и вдруг так резко бесцеремонно запускает пальцы прямо в одну из ран, что Константин сам едва не вскрикивает от боли. — И вот ещё, — новый тычок. — И здесь. Она словно побывала на рогах андрига.
— Неси жилы, — велит Катасах молчаливому помощнику. — Надо зашить. Я подскажу как.
Помощник возвращается с чашкой какого-то кровавого месива, смутно похожего на… жилы животного? Кажется, совсем свежие, ещё чуть дымящиеся. Константин не удивился бы, окажись это требухой того самого леволана, что встречал его при входе. Мев принимается полоскать всё это в плошке с чем-то резко пахнущим.
— Молока ей дай, — не глядя на Константина велит она, кивая на чашку с чем-то тёмно-коричневым, почти чёрным, резко пахнущим травами и меньше всего похожим на какое-либо «молоко».
Константин тянется к плошке и сходу едва не опрокидывает её. Стиснув зубы, он всё же заставляет дрожащие пальцы сомкнуться на глиняном боку, с величайшей осторожностью, чтобы не расплескать, склоняется к Анне, аккуратно разжимает её сомкнутые губы. Нет, не стоит и думать о том, что получится просто влить ей жидкость прямо из чашки. Лихорадочно соображая, Константин вспоминает, как Катасах поил его самого с ладони, когда у него, почти сломленного малихором, уже даже не было сил глотать.
