— Я не знаю, я… не знаю… — судорожно выдыхает он, глядя на удивлённо приподнявшую бровь Сиору и сам не понимая, зачем говорит ей это. — Не знаю, нужен ли я ей теперь, после… После всего этого. Я хотел подарить ей мир. И всё уничтожил. Как я могу это исправить? Слабый. Сломанный. Не достойный ни её прощения, ни её любви.
Сиора долго не отвечает. Окунает свёрнутые бинты в плошку, тщательно выжимает, протягивает Константину, кивком указывая на его разбитые колени. Потом говорит, хмурясь:
— Если кто-то другой, кто-то minundhanem готов отдать за тебя всё, что имеет — значит, ты этого стоишь. И если
Константин подавленно молчит. Ему нечего ответить на это.
— Поспи, — настаивает Сиора.
Он только мотает головой:
— Нет. Буду рядом с ней.
Принцесса уже мёртвого племени неодобрительно поджимает губы и выходит. Но вскоре возвращается, разворачивает и молча стелет выделанную шкуру рядом с лежанкой Анны. И снова исчезает.
Подумать только, ещё не так давно — в другой, совсем-совсем другой жизни — Константин на полном серьёзе завидовал Сиоре. За метки на её лице. За то, что незаслуженно роднило её с Анной.
Какая глупость.
Руки всё ещё дрожат, поэтому повязки на коленях выходят кошмарно кривыми и убогими. Сил переделывать уже нет: ноет каждый сустав, каждая мышца, каждая связка. Даже в тех местах, где он и не подозревал наличия связок, мышц и суставов. Константин осторожно растягивается на шкуре, приподнимается на локте, долго-долго вглядывается в бледное лицо Анны, аккуратно убирает прилипшую к её лбу прядь волос.
Теперь у них тоже есть свои «метки»: четыре зеркально отражённых отметины на груди, оставшихся лишь поверхностными порезами на его коже и глубокими ранами — на её. Когда-то это могло бы иметь значение, символизм. Но теперь — это просто цена. Страшная цена, которую Анна с такой ужасающей лёгкостью решила заплатить за него. Которую он, будь его воля вернуть всё вспять, ни за что на свете не позволил бы ей заплатить…
Холодно. Константин аккуратно подтыкает одеяло под ноги Анны: ей, наверное, ещё холоднее. Он прижался бы к ней, обнял, согрел собой. Но белоснежная, перемотанная бинтами Анна кажется ему почти прозрачной, будто бы вылепленной из тончайшего драгоценного фарфора: настолько хрупкой, что страшно даже дышать в её сторону, не говоря уж о том, чтобы прикоснуться.
Где-то на грани бодрствования и забытья вновь появляется Катасах, трогает его кривые повязки, неодобрительно качает головой.
Константин лишь вяло отмахивается.
— Нужно поесть и поспать, — говорит Катасах. — Тебе нужны силы. Много сил, чтобы заботиться об Анне.
— Да. Хорошо. Я посплю, — почти механически кивает Константин. — Здесь. Рядом с ней.
— Следи только, чтобы она была укрыта. И поешь! Надо поесть. Я буду рядом. Если понадоблюсь — ты только позови.
— Хорошо, — Константин с усилием трёт гудящие виски. — Спасибо, Катасах. Спасибо. За всё. И прости, что опять подвёл тебя. Что из-за меня ты чуть не погиб… снова.
— Ничего-ничего, мальчик мой, тебе не за что извиняться. Я сам виноват: Мев просто такая чувствительная, надо было раньше рассказать ей о тебе, она бы всё поняла. Главное, что теперь всё хорошо, что вы оба живы, — Катасах тепло улыбается. — Ты здорово помог! Мы ведь и не знали, что можно вот так вот с кровью. Глядишь, да и возьмем на вооружение, ведь сколько жизней можно будет так спасти! Ты всё сделал правильно, мой мальчик.
Константин утомлённо прикрывает глаза. Преувеличенный оптимизм Катасаха отчего-то впервые, впервые за всё время оказывается не способен успокоить, зажечь надежду, облегчить боль.
Катасах заботливо поправляет одеяло и опять исчезает.
Константин вновь теряется во времени. Он не спит и не дремлет, лишь напряжённо вслушивается в едва уловимое дыхание. Мысли перекатываются в заторможенном мозгу настолько тяжело и вязко, что почти невозможно сосредоточиться на какой-либо из них.
Он потерял свою силу. Потерял связь с островом, потерял сам остров. Бессмертие, надо полагать, потерял тоже. Как это случилось? Почему? Не важно. Всё это — лишь пустой звук, лишь ничтожная пыль под ногами по сравнению с тем, что он мог потерять
В хижине вновь неслышно появляется Сиора с плошкой воды, уверенно направляется в сторону Анны. Но, заметив, что Константин не спит, фыркает, оставляет чашку на полу и вновь уходит.
Наверное, ей неприятно находиться рядом с ним.
Константин поднимается, берется за плошку сам, склоняется над Анной и аккуратно обтирает влажной тряпицей сухие губы, лицо, шею.
