Плотные шторы, закрепленные на карнизе крупными деревянными кольцами, не пропускали в комнату ни единого лучика. Таня работала допоздна, часто возвращалась домой после полуночи и, вполне естественно, любила поспать подольше; спасаясь от солнца, по утрам заливавшего сиянием обращенную на восток квартиру, она украсила все окна тяжелой плотной тканью. При задернутых шторах комнаты погружались в густой почти черный сумрак. Даже в самый ясный летний день по велению хозяйки здесь царила вечная ночь.
Эдвард, не желая ее будить, зажег светильники - темное стекло приглушало свет, окрашивая его в фиолетовый, изумрудный, винно-красный. Встал, стараясь не шуметь.
- Куда ты?
Чертовы простыни. Таня всегда крахмалит их так, что они хрустят, как проклятые, при малейшем движении.
В ее квартире слишком много звуков. Она не любит ковры, приглушающие шаги. Кольца штор скользят по карнизам с душераздирающим скрипом. Свист чайника режет уши. А уж дверной замок щелкает, как кастаньеты.
Каллену казалось, что все это - следствие страха. Она должна слышать все, что происходит в ее квартире, она просто боится пропустить хоть один звук.
Певица села на кровати, недовольно глядя на любовника, ожидая ответа.
- Я обещал Белле съездить с ней к частному детективу. Не хочу оставлять ее одну сейчас.
- О, как мило, - холодно улыбнулась женщина; разноцветные отблески скользили по бежевому шелку ее сорочки, каким-то дьявольским светом озаряли лицо. - Ей что, восемь лет?
- Почему восемь? Восемнадцать.
- Тогда почему бы ей не съездить в агентство одной? Сегодня воскресенье, Эд, - она шагнула на холодный пол, прильнула к хореографу всем телом, - мы ведь не так часто уделяем время друг другу… Я выразилась резковато, прости, но пойми и меня. Не одна только мисс Белла заслуживает твоего внимания и заботы. Я так мечтала провести это воскресенье с тобой…
- И ты меня пойми, если сможешь. Сейчас рядом с ней нет никого из взрослых, кто мог бы помочь и поддержать. Ты не представляешь, как много может дать человеку вовремя подставленное плечо и добрый совет, данный в нужную минуту… - Эдвард ходил по краю, не желая обижать свою женщину, но и не оставляя ей возможности для маневра. Он знал - крыть Тане нечем.
Все-таки обиделась. Вздрогнув, разомкнула объятия; бледные глаза странно блеснули:
- Хорошо, поступай, как считаешь нужным. Но ты хотя бы вернешься не очень поздно?
- Не очень. Там всего пять остановок, если подземкой. Возможно, к чаю я уже буду дома.
Он постарался побыстрее одеться и выйти из комнаты: Таня свернулась калачиком у стены, с головой накрывшись одеялом. Обижена, расстроена… Он не хотел, и обязательно преподнесет свои извинения вечером вместе с подарком - кажется, во время последнего совместного похода по магазинам ей понравились духи с апельсином и зеленым чаем - но сейчас извиняться нет времени. Нужно ехать.
Позавчера звонила мама. Наврала ей с три короба, что у Дориана обострились проблемы с позвоночником, он сейчас в больнице - и поэтому не может подойти… Рене, конечно, перепугалась - им с Чарли Дориан как родной… задала тысячу и один вопрос насчет госпитализации, не возникло ли у нас сложностей с медицинской страховкой, а я несколько раз ловила себя на мысли, что отключаюсь. Ох, мама, если бы наши проблемы действительно ограничивались такими мелочами…
Вчера Эдвард сопровождал меня в частное детективное агентство. Детектив мне не понравился - скользкий какой-то, зализанный, с мутными бегающими глазками и какими-то чересчур плавными движениями. Да еще высокий и худой, самая настоящая пиявка. Бр-р.
А сегодня с утренней почтой пришла кассета, завернутая в полиэтилен. С запиской: “Посмотри и убедись - твой парень жив-здоров. Но помни, это очень легко исправить. Его жизнь - в твоих руках. Будь умницей.” Внизу число - вчерашнее…
На этой неделе Эдвард освободил меня от работы, распределив мои партии между Эмили и Леа. Можно посмотреть кассету, никуда не торопясь.
…Дориан лежит на кровати, приподнявшись на локте; я помню эту его позу, исполненную небрежной грации, и не узнаю ее сейчас. Как будто марионетку не очень аккуратно положили в коробку, да так и оставили лежать, не обратив внимания, как неустойчиво, неудобно ее тело опирается на руку… Не узнаю его лицо, обычно такое выразительное. Бледное и застывшее, как восковая маска… Не узнаю голос - тихий, невыразительный, почти как у той девицы из музыкального магазина. Прекрасный принц никогда так не разговаривал.
Кто с ним беседует - непонятно; этот человек, скорее всего, держит камеру, потому и не попадает в кадр. По-видимому, с пленкой потом работали - второй голос затерт начисто; между ответами Дориана повисает глухая тишина. В принципе, и так понятно, о чем именно спрашивают.
