Она обнимает за плечи двух девчонок-подростков, таких же золотоволосых и голубоглазых; на младшей короткое ярко-синее платье… невольно усмехаюсь - вот уж кто не изменился…
- Здравствуйте, - едва не подпрыгиваю от неожиданности, резко оборачиваюсь. Холодные и острые голубые глаза - теперь их сияние напоминает, скорее, искрящийся блеск снега, - впиваются в мое лицо.
- Д-добрый день…
Как никогда вовремя появляется Эдвард с двумя кружками чая:
- Мы встретились в супермаркете, и я пригласил мисс Свон на чай. Надеюсь, ты не против.
- Не против. Очень мило с твоей стороны, - да уж, не против… под таким взглядом кипяток замерзнет в льдинку… ну, впрочем, могу ее понять - мне бы тоже вряд ли понравились неожиданные гостьи моего парня. - Что ж, не буду вам мешать.
Таня уходит, и вместе с ней уходит тепло и легкость. Мне здесь не рады. Спешу выпить чай, вмиг ставший безвкусным, и откланяться.
========== Глава 24. Темный мир. ==========
Белла ушла, оставив после себя легкий фруктовый запах. И без нее сразу стало как-то темно…
В комнате Таня читала какие-то свои записи, изредка отпивая чай из массивной темно-зеленой кружки; ручку оплела веревочка с кокетливым пестрым ярлычком.
- Может, тебе нормального чаю налить? - осведомился хореограф.
- Если под “нормальным чаем” ты подразумеваешь ту дрянь, что у нас в чайнике плещется, то - нет, спасибо, - отозвалась женщина, не поднимая головы. - Ты же знаешь, я терпеть не могу бергамот. И как у тебя ума хватило купить такую гадость?
Как хватило… случайно получилось. Просто… Белла обмолвилась, что очень любит чай с бергамотом, вот руки сами и схватили в магазине пачку. Тем более кстати оказалось, что она сегодня зашла на чай. К счастью, вопрос был адресован скорее в пространство, чем к нему лично. Просто в последнее время Таня постоянно была не в духе, распространяя вокруг себя хроническое недовольство.
Эдвард приучился не обращать внимания - и все чаще ловил себя на том, что думает о Белле. Нежная хрупкая девушка, открытая и искренняя… Сейчас она как никогда нуждается в поддержке - а поддержать некому: родители за океаном - и даже не знают, в какой беде их дочь, парень где-то под конвоем и непонятно, останется ли жив.
Каллен чувствовал, что в ответе за нее, как за родную дочь. В принципе, мисс Свон могла бы быть его ребенком, плодом раннего брака, первой школьной любви. Кроме того, хореограф знал, что может случиться с девушкой, оставшейся одной в целом свете. И старался дать юной балерине как можно больше душевного тепла - только бы она не сломалась, не заледенела… Только бы не повторила судьбу Тани.
Певица осиротела в девятнадцать лет. Оказалась одна против всего мира, да еще с двумя сестрами-подростками. И рядом - никого, кто помог бы, указал верный путь. Она и выживала, как умела, кланялась в ноги тем, с кем лучше не встречаться, делала, что велели. Этого она, конечно, любовнику не говорила, но догадаться было несложно.
Она вообще не рассказывала о темной стороне своей жизни, а Эдвард не спрашивал и догадками не делился - раз уж приходится ходить по краю пропасти, лучше делать это с завязанными глазами: не так страшно. Только однажды повязка слетела…
Когда погибли Кейт и Гаррет.
В жизни Каллена это были уже не первые похороны - он успел проводить в последний путь отца и мать. Но тогда все было по-другому… Почтить память умерших приехали все родственники, многих из которых Эдвард знал только по фотографиям в семейных альбомах, все соседи, знакомые, коллеги отца. На прощании - сдержанном и тихом, как и полагается по английскому обычаю, - яблоку было негде упасть.
С Кейт Денали прощались всего четверо - сам Эдвард, Таня, Ирина и Лоран. Со стороны Гаррета никто не пришел.
Давила эта пустота в траурном зале.
Ирина, в темно-синем платье - даже сейчас она не изменила любимому цвету, лишь стянула волосы черным шарфом, обозначая траур, - невидящими глазами смотрела в одну точку.
Лоран, всегда утверждавший, что не верит ни в бога, ни в черта, что-то беззвучно шептал в молитвенно сложенные руки; его била мелкая дрожь, точно в лихорадке.
Таня, безупречно раскрашенная и бесстрастная, как манекен, до боли в пальцах сжимала ладонь Каллена - так, что длинными ногтями вспорола его руку почти до кости. Но он сам понял это только потом, дома.
Эдвард старался смотреть куда угодно - на своих спутников, на выбеленные стены зала, на священника, только не на гробы.
