Когда Тюхэю было шестьдесят шесть лет, Муцу Ханава предложил ему должность своего заместителя с годовым жалованьем шестьдесят три тысячи девятьсот коку. По состоянию здоровья он вынужден был отказаться от лестного предложения, удовлетворившись более скромным местом.
Что касается его местожительства, то в шестьдесят пять лет он переехал на улицу Катимати в районе Ситая, в шестьдесят семь лет некоторое время жил в главной усадьбе своего клана, затем купил дом в Первом квартале района Кодзимати у самого канала возле ворот Хандзомон. Со второго этажа этого дома из «Башни Морского утеса» он любовался луною вместе с мятежником Кумой Тацуо.
В тот год, когда весь Эдо был потрясен падением правительства «Бакуфу», Тюхэю исполнилось семьдесят, он во второй раз подал в отставку. Вскоре его «Башня» сгорела, и он жил то в главной, то в малой усадьбе клана Оби. В разгар городских беспорядков укрывался в доме Масакити – младшего брата крестьянина Такахаси Дзэмбэя из деревни Одзидзай-Рёкэ. Его дочь Сумако за три года до этого уехала в Оби, так что во временном убежище с ним была невестка Есико из семьи Амано – жена его сына Кэнскэ. Год назад Ёсико родила мальчика, нареченного Сэнгику. Роды оказались трудными, и, проболев шесть месяцев, она скончалась девятнадцати лет от роду, даже не повидав мужа, находившегося в Симофусе.
Тюхэй до зимы укрывался в доме Масакити, а потом его пригласили в Ёёги – усадьбу клана Хиконэ в связи с предпринимавшимся там изданием «Весен и осеней» Конфуция с его толкованиями. В семьдесят один год он переехал в усадьбу своего родного княжества на улице Сатосакурада, а в семьдесят три – на Дотэ-санбантё.
Скончался Тюхэй в двадцать третий день девятого месяца семидесяти восьми лет от роду. Его десятилетний внук Сэнгику, сын Кэнскэ и Ёсико, стал наследником семьи. Но Сэнгику рано умер, следующим наследником стал Нио – третий сын Котаро.
Описываемые события происходили в двадцать третий день одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун[149]. В городе Осака возле устья реки Кидзу[150] предстал на трехдневное позорище перед народом мореход Кацурая Таробэ. Ему на спину повесили табличку: «Приговорен к обезглавливанию». Толки о Таробэ будоражили весь город, и больше всего страдала, естественно, его семья, жившая в квартале Минамигуми у моста Хориэбаси. Впрочем, недобрые предчувствия витали над нею уже почти два года, от них отвернулись все.
Весть, которую со страхом ожидали домочадцы, принесла мать жены Таробэ, проживавшая на улице Хирано. Эту седовласую женщину все домочадцы, включая хозяина и хозяйку, называли Бабуля из Хирано. Своих пятерых внуков она баловала. Внуки души в ней не чаяли. Четверых детей родила ее дочь, восемнадцати лет выданная замуж за Таробэ. Теперь старшей внучке Ити минуло уже шестнадцать, второй – Мацу – четырнадцать. По старшинству за ними следовал двенадцатилетний мальчик Тётаро, в грудном возрасте его взяли на воспитание у родственников, предполагая в дальнейшем сделать зятем. Потом восьмилетняя Току – еще одна дочь Таробэ. И наконец, шестилетний Хацугоро – единственный у Таробэ родной сын.
Семейство на улице Хирано жило в достатке, поэтому Бабуля щедро одаривала внуков. Правда, с тех пор как Таробэ заточили в тюрьму, обстоятельства изменились. Теперь вместо кукол и сластей Бабуля старалась принести что-нибудь насущное для хозяйства.
Но дети есть дети. Пусть подарки Бабули стали скромнее, пусть их собственная мама совсем помрачнела, они быстро привыкли к тому и другому и по-прежнему проводили день-деньской в забавах, поглощенные своими маленькими ссорами и примирениями. Об отце они знали, что он «ушел далеко-далеко и больше не вернется». Ну что ж, зато у них есть Бабуля.
Жена Таробэ, в отличие от детей, не могла оправиться от свалившегося на нее горя. Даже к Бабуле, помогавшей деньгами и всячески старавшейся ее утешить, она не испытывала ни малейшей благодарности, только без конца сетовала на свою горестную судьбу.
Когда на семью обрушилось несчастье, жена Таробэ как бы отрешилась от мира. Она по привычке готовила еду и кормила детей, сама же почти не ела, лишь время от времени выпивала несколько глотков пустого кипятка, жалуясь на сухость во рту. Казалось бы, от истощения она должна крепко спать по ночам, но она, как правило, лежала без сна с открытыми глазами и тяжко вздыхала. А то и вообще вставала среди ночи и принималась за шитье или какую-нибудь другую работу. Тогда, почувствовав отсутствие матери, просыпались младшие Хацугоро и Току и начинали плакать. Мать снова ложилась в постель, закрывала глаза и делала вид, что спит. Но стоило детям уснуть, она опять открывала глаза и, как прежде, вздыхала.
На третий или на четвертый день после того, как разразилась беда, Бабуля осталась у них ночевать. Вот тогда и прорвалось оцепенение, владевшее до той поры матерью, она начала плакать и жаловаться. И вот уже почти два года жалобы и слезы слышались в доме непрерывно.
