В такие моменты я думал прежде всего о родителях, с нетерпением ожидающих меня, и о других близких мне людях. Особенно я любил младшего кудлатого братца, который ко времени моего отъезда едва начинал ходить; мне писали, что не проходит дня, чтобы он не спрашивал, когда я приеду. Я представлял, как он огорчится, если вдруг скажут, что старший брат никогда не вернется.
Нет, умереть за границей, не выполнив поставленной задачи, я просто не имел права. Но это были абстрактные соображения, холодное чувство долга. Когда же я зримо представлял себе каждого из близких идущим за моими останками, меня охватывало неутешное горе от сознания своего Neigung[191].
Возникали беспорядочные мысли социального характера, но в конечном счете все замыкалось на моей собственной individuell. Я полагаю, что смерть означает конец моего «я», сплетенного из нитей, тянущихся во многих направлениях.
С малых лет я любил литературу. Изучив языки, старался, как только позволяло время, читать иностранных авторов. И что бы я ни читал, всюду угасание своего «я» воспринималось как глубочайшая трагедия. Что до меня, то мое исчезновение не представляется мне таким уж несчастьем. Наверное, умирать от меча мучительно для плоти, смерть от болезни или яда связана с удушьем или конвульсиями, в зависимости от характера болезни или снадобья. Но сам факт собственной кончины страдания не причиняет.
Европейцы говорят, что только у дикарей страх смерти отсутствует. Возможно, я и есть дикарь, по их понятиям, но я помню, что внушали мне в детстве родители: ты родился в самурайской семье и должен быть готов к харакири. Я и тогда представлял себе, насколько это мучительно, но знал: надо превозмочь себя. Может быть, постепенно действительно превращаешься в дикаря. И все же я не могу согласиться с суждением европейцев.
Не стану уверять, что мне безразлична собственная жизнь. Правда, пока жив, не очень-то представляешь себе смерть, и все-таки горько от мысли о ней. Китайский мудрец сказал[192]: «Жизнь – как хмель, смерть – как сон». Обидно, грустно. Чувствуешь щемящую пустоту в сердце. Охватывает невыразимая тоска. Это причиняет страдание, это причиняет глубокую боль. Бессонными ночами в Берлине, когда я лежал в своем garçon logis[193], меня одолевали мучительные мысли. В такие часы все, что я делал на протяжении жизни, казалось пустой суетой. Возникало отчетливое чувство сценического лицедейства. В памяти всплывали беспорядочные обрывки услышанного от кого-то, прочитанного в буддийских или христианских книгах. Всплывали и исчезали, не принося ни малейшего утешения. Я перебирал факты и сведения, накопленные естественными науками, надеясь найти что-либо утешительное, но напрасно.
Вспоминается одна ночь. Захотелось почитать что-нибудь философское. С трудом дождался утра и отправился покупать «Философию познания» Hartmann’a. Вы спросите, почему мне пришел на ум именно он? Отвечу: XIX век дал нам железную дорогу и философию Гартмана, ей, как самой новейшей системе, воздавали в ту пору хвалу многие.
Лично я благодарен ему за то, что он дал определение трех стадий иллюзий. Гартман сделал это, чтобы доказать несостоятельность взгляда на счастье как на цель человеческой жизни. На первой стадии человек надеется обрести счастье в этом мире. Он возлагает надежды на такие ценности, как молодость, здоровье, дружба, любовь, слава, но иллюзии ускользают одна за другой. Особенно это относится к любви, уж она-то оборачивается сплошным страданием. Пресечь сексуальные желания в корне – вот счастье. Жертвуя таким счастьем, человек в меру сил способствовал эволюции природы. На второй стадии человек надеется на счастье после смерти. При этом заведомо предполагается, что личность неуничтожима. Но ведь индивидуальное сознание гибнет со смертью. Обрываются все связи с миром. Третья стадия – это надежда на счастье в будущем, преобразованном мире. Предполагается поступательное развитие всего сущего. Но ведь как бы ни прогрессировал мир, он никогда не избавится от старости, болезней, несчастий и бедствий. И восприниматься они будут все тяжелее, потому что тоньше станут нервы. По мере общего прогресса будет прогрессировать и горе. Рассмотрение всех трех стадий свидетельствует о том, что счастье вообще недостижимо.
Согласно метафизике Гартмана мир устроен неплохо, насколько это возможно. Но если выбирать «быть или не быть», то предпочтительнее не быть. Он считает, что истоки бытия бессознательны. Отрицать жизнь бессмысленно, мир все равно будет существовать. Даже если нынешние люди поголовно вымрут, при новых благоприятных обстоятельствах появятся новые – и все начнется сначала. Поэтому Гартман считает, что человеку лучше утверждать жизнь, предаваться ее течению, смиренно принимать несчастья и уповать на то, что мир станет совершеннее.
