Вникая в это его резюме, я качал головой, но по поводу неизбежности краха иллюзий сомнений не возникало. Я полностью разделял его Disillusion[194]. Гартман признается, что три стадии иллюзий разработаны им под влиянием идей Max’a Stirner’a[195], и я стал читать Штирнера. Далее я пошел к еще более раннему Schopenhauer’y, потому что его называли основоположником всей философии подсознания. При чтении Штирнера я чувствовал, что вещи, деликатно выраженные у Гартмана, превращаются у него прямо-таки в хулиганство. Пусть рушатся все иллюзии, мое «я» все равно существует. В этом мире не на что полагаться, кроме самого себя. Следуя за Штирнером до логического конца, вы неминуемо приходите к анархизму.
Мне становилось страшно.
У Шопенгауэра уже просматривалась теория эволюции за вычетом того, что внес в нее Гартман. Еще не произнесено, что небытие предпочтительней бытия, но сказано: мир плохо устроен, его возникновение – ошибка. Покой небытия был нарушен в результате ошибки. Мир должен осознать это и вернуться к покою небытия. Что ни человек, то ошибка, поэтому небытие предпочтительнее бытия. Добиваться бессмертия – значит настаивать на ошибке. Конкретная личность умирает, но человек как биологический вид остается. То, что остается нетленным (в противоположность тому, что умирает), он именует волей – в широком смысле слова. Наличие воли делает небытие не абсолютным, а лишь относительным. Воля – это то же самое, что вещь в себе у Канта. Индивид возвращается в небытие. Спрашивается: как в таком случае смотреть на самоубийство? Биологический вид не исчезает в результате самоубийства индивида. Вещь в себе остается. Тем самым Гартман утверждает, что надо жить до тех пор, пока не придет естественная смерть. Подсознание, о котором писал Гартман, по существу, есть модификация той же самой воли.
Сомнения мои росли.
Тем временем прошли три года учебы за границей. Я так и не сумел обрести душевного равновесия, я уже должен был покидать цивилизованную страну, где, казалось бы, легче обрести наставников. Я имею в виду не только учителей во плоти, но и наших советчиков – книги, за которыми не надо было далеко ходить, почти все имелось в университетских библиотеках. При покупке книг здесь тоже не было трудностей, не надо было заказывать, а потом ждать месяцами. И такую благоустроенную страну приходилось покидать.
Родина дорога. Родина дорога как лучшая, близкая сердцу страна, как надежда. Но для настоящей работы в той области, которую я избрал, на родине пока что многого недоставало и потому уезжать было грустно. Но я подчеркиваю слово «пока». Один немец, долго пробывший в Японии и якобы до тонкости ее постигший, утверждал, что под небом Дальнего Востока нет и не будет условий для развития науки, что весь тамошний дух неблагоприятен для естественно-научного знания. Получалось, что мы обречены на вечное заимствование европейских идей – будь то Имперский университет или Институт изучения инфекционных заболеваний. Нечто в этом же роде утверждалось в пьесе «Taifun», которая с большим успехом прошла по европейским сценам после Русско-японской войны. Лично я не могу разделять столь безнадежный взгляд на японцев – не такое уж никчемное наше племя. Я говорю «пока что». С юных лет меня не покидает уверенность, что настанет время, когда научные достижения Японии будут заимствоваться Европой.
Простившись с благоустроенной страной, благоприятной для естествознания атмосферой, я отплывал на родину-надежду. Я должен был возвращаться, но не только по чувству долга. Весы моих устремлений… На одной чаше – благоустроенная страна, на другой – родина-надежда. У чаши благоустроенности были сильные, белые, ласковые руки, и все же весы склонялись в сторону надежды.
Сибирская железная дорога была еще не достроена, и путь мой лежал через Индийский океан.
Путешествие, даже когда оно длится всего один день, имеет любопытное свойство: туда едешь долго, обратно – быстрее. Так бывает и в том случае, когда путь продолжается сорок или пятьдесят дней. Не в пример тем дням, когда я, полный надежд, устремлялся в неведомый мир, возвращение происходило быстро и уныло. Сидя на палубе в плетеном шезлонге, я размышлял: какой же багаж везу я домой в своей корзине?
Что до естественных наук, то я везу не только набор сорванных плодов, но, надеюсь, и семена, которые в дальнейшем дадут всходы. Правда, для выращивания всходов у меня на родине нет почвы, по крайней мере, пока нет. Ох, как бы не пропали они понапрасну! От этой тревоги на душе было сумрачно и неопределенно.
Оптимистической философии, которая помогла бы рассеять этот тягостный мрак, в моем багаже не было. Только пессимизм, почерпнутый у Шопенгауэра и Гартмана. Согласно их философии миру лучше бы не существовать. Нельзя сказать, чтобы она не признавала развития, но оно было направлено к небытию.
