Александр прижимается небритым лицом к ее ребрам и щекочет ее. Татьяна сдавленно смеется.
– Перестань! – просит она. – Перестань меня мучить. Посади меня в поцелуйную тюрьму.
– Для таких, как ты, поцелуйная тюрьма – слишком хорошее место. Ты заслуживаешь более строгого наказания. Сдаешься? – снова спрашивает он.
– Никогда!
Он снова щекочет ее губами и щетиной. Александр знает, что надо быть осторожным. Однажды он щекотал ее так долго, что она потеряла сознание. Сейчас она безудержно смеется, молотя ногами в воздухе. Он прижимает ее ноги своими, продолжая удерживать ее руки у нее за головой и щекоча ее бок языком.
– Ты… сдаешься? – тяжело дыша, снова спрашивает он.
– Ни за что! – взвизгивает она.
Александр слегка приподнимается, захватывает ртом ее сосок и не выпускает его, пока не слышит, что тон и высота звука ее визга меняются.
На миг он останавливается:
– Хочу снова спросить тебя. Сдаешься?
Она стонет.
– Нет. – (Пауза.) – Лучше убей меня, солдат… – (Пауза.) – Всеми видами оружия.
Держа ее руки у нее за головой, Александр занимается с ней любовью на поросшей мхом земле, не желая останавливаться, не желая быть более нежным, пока она не сдастся. Он продолжает, когда подступает ее первая сокрушительная волна, и, задыхаясь, произносит:
– Что скажешь теперь, пленница?
Татьяна отвечает едва слышным шепотом:
– Прошу, повелитель мой, я хочу еще.
Перестав смеяться, он выполняет ее просьбу.
– Сдаешься?
Ее почти не слышно.
– Пожалуйста, я хочу еще…
И она получает желаемое.
– Отпусти мои руки, муж мой, – шепчет Татьяна прямо ему в рот. – Я хочу прикоснуться к тебе.
– Сдаешься?
– Да, сдаюсь. Сдаюсь.
Он отпускает ее руки, и она дотрагивается до него.
После всего, что было, ее лицо, грудь и живот тоже покрыты мукой. Мука, и мох, и Александр.
– Пошли, вставай, – шепчет он.
– Не могу, – тоже шепотом говорит она. – Я не могу двигаться.
Он несет ее к Каме, где они охлаждаются и смывают с себя пот, плавая вместе с рыбами в неглубокой заводи с каменистым дном под пологом деревьев.
– Сколько существует способов убить тебя? – бормочет Александр, приподнимая ее и целуя.
– Только один, – отвечает Татьяна, прижимаясь к его влажной шее теплым мокрым лицом.
В холодном польском лесу отсиживались в кустах Александр, Паша, Успенский и Демко, единственный из оставшихся ефрейторов, окруженные врагом, без боеприпасов, грязные, окровавленные и промокшие.
Сидя рядом, Александр с Пашей ждали вдохновения или смерти.
Немцы облили керосином и подожгли лес перед ними, и слева от них, и справа от них.
– Александр…
– Паша, я знаю.
Они сидели, прислонившись спиной к толстым дубам, в нескольких метрах друг от друга. Александр чувствовал жар от огня.
– Мы в ловушке.
– Да.
– У нас не осталось пуль.
– Да, – согласился Александр, вырезая что-то из дерева.
– Это конец, да? Выхода нет.
– Ты считаешь, что нет, а он есть. Мы просто еще не придумали.
– Пока будем придумывать, умрем, – сказал Паша.
– Тогда надо думать быстрее.
Александр взглянул на Пашу. Так или иначе, ему надо вызволить брата Татьяны из этих лесов. Так или иначе, он должен спасти его для нее, хотя в иные мрачные моменты Александр опасался, что Пашу спасти невозможно.
– Мы не можем сдаться в плен.
– Не можем?
– Нет. Как, по-твоему, немцы обойдутся с нами? Мы недавно убили сотни их солдат. Думаешь, они проявят снисходительность?
– Это война, и они поймут. И говори тише, Паша.
Александр не хотел, чтобы их услышал Успенский, а Успенский всегда все слышал.
Паша заговорил тише:
– И ты отлично знаешь, что я не могу вернуться назад.
– Знаю.
Они замолчали. Александр, чтобы занять праздные руки, продолжал строгать копье из ветки. Паша чистил свой автомат и вдруг фыркнул.
– О чем ты думаешь, Паша?
– Ни о чем. Просто о том, как нелепо было бы окончить дни здесь.
– Почему нелепо?
– Мой отец приезжал сюда, давным-давно. В мирное время. Приезжал по делу. В Польшу! Мы были поражены. По сути, в эти края. Привез нам экзотические подарки. Я носил подаренный отцом галстук, пока тот не истрепался. Даша считала, что нет ничего вкуснее польского шоколада, а Таня носила привезенное ей платье даже со сломанной рукой.
Александр перестал строгать.
– Какое платье?
– Да не помню. Белое платье. Таня была для него слишком худенькая и молодая, и рука у нее была в гипсе, но она все равно его носила, страшно довольная.
– На этом платье… – голос Александра осекся, – были цветы?
– Да. Красные розы.
Александр испустил стон:
– Где твой отец купил это платье?
– По-моему, в торговом городке Святокрест. Да, Таня называла его платьем из Святокреста. Надевала каждое воскресенье.
Александр закрыл глаза и опустил руки. Он услышал Пашин голос:
– Что, по-твоему, сделала бы моя сестра?
Александр прищурился, пытаясь прогнать из памяти образ Татьяны, сидящей на скамье в этом платье с мороженым в руках, идущей босиком в развевающемся платье по Марсову полю, на ступенях церкви в Молотове в его объятиях, в этом платье, когда они поженились.
– Она вернулась бы? – спросил Паша.
– Нет. Не вернулась бы.
Сердце сжалось у него в груди. Как бы ей этого ни хотелось. Как бы он этого ни хотел.
